Чёрный творог отче наш

Засев за вторую часть обзора, я внезапно обнаружил, что некоторые подборки, отложенные мною для разбора, просто исчезли из Сети — и, наверное, это уже никого не удивит. Журналы появляются и исчезают, как грибы после дождя. Только вот в последнее время виной тому не естественный круговорот быстроживущих, как стрекозы Мандельштама, проектов в литературном процессе, а нависшая надо всем угроза реальных уголовных дел — я, конечно, говорю о неофициальных российских проектах. Так, в обзорный период был ликвидирован сетевой журнал Feminist Orgy Mafia вместе с публикацией Дмитрия Герчикова, о которой я собирался писать в этом обзоре. Другая любопытная тенденция — начинают выходить журналы, у которых нет сетевой версии. Новый журнал “Площадка” существует только на бумаге, и следующий номер “журнала на коленке” тоже целиком бумажный. Трудно сказать, закрепится ли этот тренд и в какой степени он продиктован заботой о безопасности, а не модой на все аналоговое. Возвращаясь к метафоре грибов, продолжу ее соображением о том, что главное — сохранность грибницы. Проекты могут исчезать, но современная поэзия продолжает ветвиться и расти под землей, как мицелий.

VMESTO.  MEDIA

На портале Vmesto. media в отчетный период — Гликерий Улунов и Данила Ноздряков. Поэма Гликерия Улунова “Антикалуга” — синтаксически трудный текст, требующий очень большого читательского усилия. Фактически, необходимо пройти сквозь этот синтаксис как ледокол сквозь лёд. Вознаграждением будет погружение в очень интересное мифологическое пространство, собранное из небанального языкового материала. Инерция чтения ломается здесь буквально в каждой строчке, и здесь в качестве предшественника мне вспоминается прежде всего Денис Ларионов и только во вторую очередь гораздо более гладкий Драгомощенко. Ещё думаю, что эта поэма — яркий образец эзопова языка, которым приходится писать о важном, находясь на известной части суши. Одновременно сама Калуга здесь — метафора такого языка: она вся существует в тексте как система провалов, оврагов, следов, травм и утечек. Антикалуга — двойник города, вбирающий всё неучтённое, скрытое, уходящее под землю, — то есть то самое настоящее высказывание, что скрыто поверхностью эзопова языка. Отовсюду торчат рельсы, площадь проламывается — несмотря на сокрытие, смыслы прорываются наружу. На это играет и метафора “взрывных работ”, которые здесь постоянно идут. Другое, более буквальное политическое прочтение “взрывных работ” и его различные импликации читатель может провести и сам, самый прозрачный отрывок звучит так:

в карьере антикалугу достают на поверхность, 
фасуют и богата тем священная калужская земля. 
“пусть всё на своих местах будет
за каждый шаг, промежуток пусть будет банкротящий спрос” — карьер нам фортификация от наступи антикалужской, 
не дрогнет с натиском пограничная калужская твердь.

Гликерия мы с облегчением поздравляем с прекращением известного дела и обретением свободы и безопасности.

Гораздо более прозрачной и прямолинейной является подборка Данилы Ноздрякова, при этом тексты остроумны и точны. Стихотворение ниже, с которого и начинается подборка, открыто настежь и, можно сказать, демонстрирует все свои швы, как вывернутая перчатка. Ритм рэпа / раёшника выбран очень удачно: низовая, площадная традиция этой формы рифмуется с содержанием буквально: “на трубной площади” — действие вынесено на площадь. То, что рифма, появившись, может вдруг исчезнуть, — одна из наиболее живых тенденций в поэзии последнего времени.

* * *
этот русский такой хороший
как белеет ли в поле пороша
как подлетное время к москве
как подлёдная рыбалка на колыме
как стакан без подстаканника
с чаем из пустого заварника

этот русский настолько хороший
что бьётся об стену как горошек
каждое утро
каждое утро
каждый вечер
каждый вечер
и день

на фоне хорошего русского
этот русский очень плохой
до юсуповского сервиза хруста
до панки хой
на трубной площади
6 марта 53 года
плохой как серая ворона очереди
подпорка могучего оплота
дружбы народов
вражды луноходов

хороший русский ждёт
когда плохой русский его за руку возьмёт
и вместе они шагнут с крыши
смерти нет ничего выше
в созданном ими мире
замоченном в сортире

ВОЛГА

В мартовской “Волге” — Александр Скидан, Данила Давыдов, Татьяна Щербина, Василий Карасёв, Дана Курская, Сергей Солоух и Алексей Мошков.

Подборка Александра Скидана демонстрирует его уже узнаваемую манеру концептуалисткого коллажа, в котором культурные артефакты и цитаты монтируются в экзистенциально напряжённую, вздрагивающую отчаянием структуру.

как жить вместе спрашивает барт
хороший вопрос
как б…ть жить вместе
в коллеж де франс
и даже так жить-вместе
чтобы не фаланстер не казарма не коммуналка
не коммуна свидетелей чарли мэнсона
не республика сало
не гулаг
не сектор газа
не ужин с миттераном
не случайный мусоровоз
не империя пустых знаков (...)

Мне больше всего нравится переделка “Фуги смерти” Целана. “Чёрное молоко” здесь становится “чёрным творогом”, то есть оно свернулось, скисло, — а “пьём” становится “жуём”: бесконечное пережёвывание одной и той же культурной жвачки, пропитанной войной. Дальше работает фонетика: саунд-чек становится ЧК или чекой гранаты, а головка виниловой иглы — боеголовкой.

черный творог с альбома хаски мы жуем его вечерами
мы жуем его в полдень и утром мы жуем его ночью
жуем и жуем
мы месим воздушную яму там тесно не будет

в том альбоме живет саунд-трек он играет с нойзом
он пишет
он пишет когда стемнеет в винил
о борозды твоего чернозема
о хай-фай отче наш о саунд-чек о чека
как называет это звукосниматель игла звукоснимателя
головка иглы

черный творог винила мы жуем тебя ночью
мы жуем тебя утром и в полдень жуем вечерами
жуем и жуем
в том саунд-чеке живет чернозем новороссии
не кончай мы танцуем

он требует глубже месите там тесно не будет
в каждом гаджете сведены все ваши дела
все яблоки все золотые шары весь плей-лист коллективного
семантического ореола
как называет это звукосниматель игла звукоснимателя
головка иглы

черный творог отче наш мы жуем тебя ночью
мы жуем тебя утром и в полдень жуем вечерами
жуем и жуем
и помещаемся на кончике иглы как созвездье
гончих псов которых спускает с альбома хаски
наш ротный
спускает когда стемнеет в винил

мы месим воздушный винил там тесно не будет
отче с которого сведены все наши дела
все позывные все треки все констелляции
как называет это наш ротный игла звукоснимателя
головка земли
головка земля-воздух воздух-земля земля-земля воздух
воздух воздушек зёма земля и воля земля

Нарочитая небрежность и как бы деланная наивность текстов Данилы Давыдова уже не слишком бросаются в глаза, превратившись из важного жеста в манеру, граничащую с привычкой. Поздний Данила Михайлович элегичен и даже немного сентиментален, но в то же время и суров по годам. Тема смерти пронизывает подборку: “облюбована ямка по росту, будет велено — сразу туда”, “ты заведи себе собачку (...) и вот издохнуть ей пора”, “смерть идет за всеми с косой” и так далее. Тем не менее, есть и сдерживающие факторы, например, совесть:

сесть в сороковой автобус
смысл не велик,
а покинуть этот глобус
совесть не велит.

те, кого оставишь, если —
вспомнят кое-что.
хоть давно неинтересно,
есть резон зато.

Сильным мне показался текст про незадачливого самарского студента, которому для сдачи четверти было указано выучить что-то из Пушкина, и тот заучил наизусть фривольную поэму Василия Пушкина “Опасный сосед”. Комический эффект, возникающий от нарушения иерархии — по умолчанию Пушкин должен быть А.С. — с годами сменяется пониманием ложности установок: смешон не провинциальный школьник, а инстанция, заранее знающая, какой Пушкин “правильный”. Кажется, примерно о том же — и другой текст подборки:

эпические песнопевцы,
живущие на высокой горе,
строго используют эпические формулы,
понятные только жителям данного уровня.

если подняться или спуститься —
песня твоя обессмыслится,
эпические формулы останутся непонятными.
ты пришпилен навеки

Культурные нормы и коды привязаны к уровню, на котором находится читатель, культура нарезана на страты, и для текста нет лифта. Автор пришпилен к своему горизонту читабельности, как экспонат в коллекции бабочек.

НОВЫЙ БЕРЕГ

В “Новом береге” — Татьяна Щербина, Елена Ванеян, Юрий Гудумак, Егана Джаббарова, Канат Омар, Люба Макаревская, Дмитрий Дедюлин и Виталий Зимаков — представительный номер. Практически все подборки интересны. Я коснусь текстов Елены Ванеян и Еганы Джаббаровой, но это чисто вкусовой выбор.

Елена Ванеян ведет своего рода дневник поэтических зарисовок, в котором сложно выделить что-то отдельное, так как они работают, скорее, своим массивом. Читать его большое удовольствие, так как Ванеян работает с языком на самом базовом уровне — уровне слова, морфемы, звучания. Ближе всего к ней из современных авторов оказывается Герман Лукомников, а из предшествующих — поэты Лианозовской школы, но при этом нельзя сказать, что Ванеян похожа на кого-то из них, скорее, речь может идти о сходстве в отношении к слову как чудесному подарку. 

скорей скорей в незрелые плоды
а здесь нельзя 
сейчас еще нельзей
я спрячу нас как пряничных друзей
так ясно мыслю прямо в чащу я
и выбегает доченька мельчайшая
протискивается сквозь нежить злобную
и мягким лобиком бодает кость мне лобную

И этот дневник зарисовок — очень женский, в том смысле, в котором Урсула Ле Гуин писала о литературе как женской сумке. Ванеян как бы собирает в авоську слова, состояния, микросюжеты. И несмотря на детско-инфантильную внешнюю оболочку, эти стихи всегда довольно страшные. Название “Недосчиталочки” указывает не только на жанр считалок, но и на глагол “недосчитаться” — этот смысл акцентирован сквозными мотивами фашизма и Холокоста. Детская игра на выбывание становится перекличкой, на которой недосчитываются мёртвых — и здесь трудно избавиться от ощущения, что это снова эзопов язык, маскирующий современные реалии.

в большом танец с саблями и колбасами
брауншвейгской, салями
наливными глазками-ватерпасами
набивными бровками-соболями
пирожок в цдл с яблоком
петушок пропел в театре кукольном
небо просит не, а не то б я нам
прямо там на столе от скуки
oh epiphany silly symphony
о скелетики о билетики
в черно-белый рай
милый карл, играй
трогай вещи не свои, перекладывай
так что и не найдешь потом
смейся, косточка, сам-себя обгладывай
треугольным ртом

Цикл Еганы Джаббаровой “Они” проблематизирует исключенность беженца из социального. Субъект речи чувствует себя буквально призраком, не регистрируемым органами чувств. Его опознают только по паспорту и даже отмахиваются от него крестом. Главный приём — нестабильность местоимений: “они” и “мы/нас” меняются местами, и читатель не всегда уверен, с чьей стороны границы он сейчас стоит. Интереснее всего, как Джаббарова описывает, что происходит с языком. Освоение языка показано как присвоение или — через призму ксенофобии местных — даже физиологическое усвоение Другого:

Они слушают, как другие дрессируют свои языки, 
которые никогда не слушаются и почти всегда не равны мысли.
Языки тех как хищники, помещенные в новую страну, 
Растерянно бродят по шероховатой и иной на ощупь земле. 
Всматриваются в новых животных и пытаются разгадать:
Ядовита ли их плоть, сладка ли кровь?

Они опасливо вжимаются друг в друга, когда те открывают рот 
господи, как страшно 
поворачиваются их языки 
кажется, они пытаются нас поглотить

SYGMA

На Сигме — Галина Рымбу, Янис Синайко, Сьюзен Стюарт в переводе Екатерины Захаркив и Сеня Стасюкевич в переводе Лизы Хереш. Публикация Гали Рымбу — интереснейший жанровый эксперимент. Поэтическая речь здесь с легкостью переходит в прозаическую, концептуалистская поэтика списков — сменяется короткими дневниковыми записями, микроэссе — воспоминаниями и так далее.

Стихи на память
(на обороте старой фотографии или в школьном альбоме).
Стихи про дорогу.
Стихи для валентинок
(сейчас почему-то особенно хочу такие писать).

Рецепт хлеба моего папы — тоже записанный как стихи.

Жанровая флюидность освобождает, и эта свобода передается и читателю — чтение этого цикла увлекательно и отзывчиво, как разговор с хорошим собеседником. Пожалуй, такого жанрового фьюжена и не хватало, но мы не знали об этом, пока не прочитали этот материал.

Я уверена, что мой папа — поэт.
Во сне он пишет стихи на румынском. Иногда он их шепчет.
А я их слышу.

И твои волоски в носу — тоже стихи.
И наша игра слов, когда мы уже долго живём вместе.

И то, как ты делаешь стихи мне тоже сильно нравится.
Люблю твои стихи.

И твои.

Нужно чаще так говорить. Мы так говорим?

POETICA

В Poetica выделю публикации Стаса Мокина, Дмитрия Аверьянова, Александра Судаева, Анны Родионовой и Варвары Росоловской. На “Чисто поэтической эссенции” Варвары Росоловской хочу остановиться подробнее, как на самой необычной публикации — это визуально-поэтические работы, представляющие собой аппликацию на картоне.  По смыслу это парфюмерная коллекция: силуэты флаконов, прорезанных в картоне, цветная/фактурная внутренняя поверхность, сверху — название аромата, снизу — состав. 

Например, один из ароматов называется “за день до того как все случилось” и состоит из следующих нот — “георгины и бархатцы в парке, пломбир и платье, в котором мама еще не беременна мной”. Слово “эссенция” работает, таким образом, в трёх регистрах — парфюмерном, поэтическом и философском. С одной стороны это ароматическая формула, с другой — поэтический текст в жанре списка, с третьей стороны — проблематизация эссенциалистского подхода к искусству, выражающегося в представлении, что есть некое вещество поэзии и где оно присутствует — то и стихи. При этом поэзия здесь — результат перегонки разнородных элементов, что, по-моему, методологически верно. 

В одном флаконе оказывается то, что можно увидеть или осязать, фрагменты воспоминаний, научные абстракции и бытовые детали. Можно указать здесь на разные аспекты: на мгновенность созерцательности, как в хайку, на материальность знака, как у конкретистов, и наконец — на серийность, дискретность, автономность и каталожность как у карточек Рубинштейна. Ход Росоловской состоит в том, что она соединяет эти логики в найденной ею форме поэтической этикетки. Думаю, интерпретацию на этом стоит ограничить: эти визуальные стихотворения не сколько читают, сколько смешивают, нюхают, “взбалтывают перед применением” — как прямо указано на одной из работ.

ВСЕАЛИЗМ

Во “Всеализме” — Александр Фролов, Яна Маркова, Андрей Черкасов, Лариса Йоонас. Мне очень импонирует задумчивая наблюдательность Яны Марковой, экфрастическая описательность ее текстов — качества, которые у многих авторов свободного стиха легко превращаются в недостаток, оборачиваясь многословной скукой, — но не здесь. Детали управляют вниманием, поворачивают читателя, ведут его, как в танце.

О чём ты думаешь? — Я думаю только о чёрном цвете,
о коридорах, где ноги проносят в мгновение ока
за поворотом ключа и вспышкой фонарика
без остановок на шаг, без потрясающих
землю толчков гравитации, и капли
света соскальзывают по стене
непрерывно, на пленке
их ничто не удержит,
но не скроет их
чёрный
цвет, о котором раздумывает всякий час, особенно
за час до будильника, когда рыбацкий крючок
подсаживается на лёгкое, и к потолку
поднимается тень распростёртая
в самых своих сокровенных
одеждах и пятнах от соли
со дна глаз, и неважно,
чьих, если в центре
всегда остаётся
чёрный
зрачок, из которого мчится собака как брошенный
камень, ребрами пересчитывая коленца тёмной
молнии, в молоко улетевшей из вспененного
источника мысли, и ласточка-воронок
касается устья краешком крыла
и падает, бьётся в тенетах
горькой травы у
черной
заводи, куда не завести, а иначе не выйти, откуда
не перебежать, и если не уклонишься, то уже
не отвертишься, так бы и так, и куда там
в противном случае не повернуть,
где бы, безотносительно
отражений и взглядов
на природу и цвет
единственный
чёрный

Задумчива и Лариса Йоонас, но синтаксис у нее другой. Йоонас размышляет, вспоминает, мечтает, путешествует стихотворением, всё это без тени претенциозности, характерной для современных авторов, — и то ли я был чёрств, то ли стихи изменились, но я впервые по-настоящему проникся интонацией Йоонас. По-моему, подборка потрясающая.

Звёздное небо над головой Джеймса Уэбба
отражено в его перепончатых крыльях.
Джеймс Уэбб видит небо во всяких невероятных ракурсах,
превращает ужас и хаос большого взрыва
в мириады сияющих праздничных гирлянд,
похожих на ночные города под крылом самолёта.
У Джеймса Уэбба невероятно много неба,
но совершенно никакой земли под ногами,
а у меня только одна земля, то и дело пожираемая пламенем,
и даже моя кофейная кружка каждое утро
похожа на маленький извергающийся вулкан.

ЖУРНАЛ НА КОЛЕНКЕ

В мартовском выпуске журнала отмечу Вадика Королева, Горбушку Беликов, Владу Баронец, Умку, Надзею Артымовiч в переводе Лизы Хереш, Ли Вэя в переводе Кирилла Лопатина и Сигбьёрн Обстфеллер в переводе Кирилла Алешина.

У Влады Баронец всегда можно ожидать некоторого сдвига языка, точнее, суммы маленьких сдвигов, разбросанных по стихотворению, как некие потайные дверцы. В этом смысле Влада надёжна и не подводит.

он ехал в вагоне и думал себе что вот
же есть и богатые дачи а кое-где
похуже но тоже невинный бежит дитя
и холмики чтобы было ему бежать

и прыгать особенно прыгать там хорошо
повыше до самых аистовых путей
а там и учиться есть же и кое-где
для малых надежда вырасти возмужать

и поле подсолнухов значит земля родит
и дым поднимается значит зерно везут
под вечер собака лает когда она
желает узнать залают ли там в ответ

в вагон пробирались люди в сырых пальто
надетых поверх пижам и когда темно
пальто это вроде бы крыши богатых дач
а головы будут холмики для дитя

Пасторальный ландшафт оказывается всего лишь абрисом голов людей в пальто, пробирающихся в поезд, как на рисунках Магритта, когда у него ландшафт вписан в человеческий силуэт. Пальто надеты поверх пижам, то есть это люди, застигнутые некоторой катастрофой врасплох, вынужденные срочно уехать или вовсе депортированные. Так что за идиллией, которой утешает себя субъект речи, прячется страшноватая реальность — до этого взгляд обходил её по контуру. Герой смотрел из вагона и непрерывно интерпретировал. Мир для него существовал как цепочка знаков: подсолнухи означали плодородие, дым — зерно, лай собаки — ожидание ответа. Но финал разрушает работу этой семиотической машины.