Эдем неархитектурных срубов

1.

Перезапуск серии, задачей которой является создание “группового портрета младшего поэтического поколения” [1], стал безусловно позитивной литературной новостью в начале 2026 года. У “Поколения” появились новые редакторы, новый визуальный облик и поменялась прописка — теперь её издатель Дмитрий Кузьмин действует в рамках своего проекта Literature without borders, географически  латвийского, но по общей направленности глобалистского. Да и сложно не заметить, что название проекта, хотя оно и появилось задолго до 2022 года, отчётливо противостоит изоляционистским практикам, активизированным на фоне большой войны в Европе, а также, если конкретизировать, популистской правой повестке, захлестнувшей условный Запад, и российской политике локализации и герметезации культуры за счёт идеологических/цензурных предустановок. Впрочем, даже обновленное “Поколение” — несколько об ином, чем прямое культурное сопротивление, которое серия, равно как и издательский проект Кузьмина, в принципе не отвергают, но делают ставку в первую очередь на логики развития русскоязычной поэзии. 

И здесь важно, что в 2020-е “на смену поколению ‘Транслита’ пришло поколение ‘Флагов’” [2], поэтические практики молодых авторов неизбежно трансформировались, трансформируя вместе с тем целый сегмент поэтического поля. Все, кто так или иначе писал о новом поколении, подчёркивали ориентированность молодых авторов на опыты метареализма, в том числе понятого предельно широко: от Аркадия Драгомощенко до Андрея Таврова. Дмитрий Кузьмин отмечал также вымывание политических жестов из молодой поэзии и, как следствие, крайне аккуратное обращение с так называемым прямым высказыванием и автофикциональностью. При этом молодая поэзия начала 2020-х, конечно, не сводима только к метареализму — тому свидетельство множество рефлексий о ней и о её конкретных представителях, опубликованных и в “Флагах”, и в многочисленных ныне молодёжных сетевых проектах, и в “Метажурнале”, в редакции которого много представителей обозначенных сетевых проектов, и на более привычных площадках — от недавно возобновившего издательскую деятельность “Воздуха” до Prosodia. То есть рефлексивная работа над языком и поэтическим обликом нового поколения в некотором роде проведена, и представлена множественность его репрезентаций и логик. Молодых авторов много, много стратегий письма и практик, и где-то уже слышны голоса тех, кто придёт на смену условным “Флагам” (тем более в нынешнем состоянии этого проекта, раздавленного делом Гликерия Улунова и официально закрытого).

Приостановка работы премии АТД несколько лет назад отключила механизм рекрутинга и оценивания молодых в актуальном поэтическом сегменте. Возвращение “Поколения” неизбежно воспринимается как своего рода попытка инсталлировать подзабытую литературную иерархию в пространство, существующее теперь за счёт горизонтальных связей. То есть “Поколению”, кажется, предстоит взять на себя часть функций премии АТД по разметке молодой поэзии и выявлению наиболее знаковых инновативных практик.

Собственно то, что новыми редакторами серии стали молодые поэты и исследователи новейшей поэзии Лиза Хереш и Максим Дрёмов, означает и преемственность “Поколения” в отношении премии АТД (Дрёмов — её финалист), и ориентированность на “Флаги”. 

На мой вопрос, какова издательская политика обновлённой серии, Лиза Хереш ответила: 

Кажется, что политику “Поколения” с моей стороны невозможно представить без моего коллеги-антагониста Максима Дрёмова. Сталкиваясь (или складываясь) друг с другом, наши предпочтения образуют пул авторов. Насколько наши выборы репрезентативны? Да, потому что из-за биографических траекторий какое-то время с Максимом мы состояли в конфликтующих друг с другом институциях. Это привело к образованию особенных рядов предпочтений, нежелательных для каждого из нас авторов. Нет, потому что это всё ещё взгляд на инновативное письмо, авангард, интерес к острой, неудобной и неконвенциональной поэзии. Я бы сказала, что моё главное желание — обретение физического носителя у голосов, границы которых мне иногда бывает сложно ухватить. Это движущаяся, чувствительная поэтика, которой обязательно нужно обрести таких же чутких читатель:ниц вне времени и географии.

2.

Что необходимо сказать про три представленных сборника обновлённого проекта? Во-первых, в “Поколении” впервые вышла книга автора, рождённого в 2000-е, что можно считать своеобразным символическим рубежом. Артём Белов родился в 2005 году, когда была организована сама серия, и они, стало быть, погодки. Во-вторых, впервые в серии представлена авторка, вынужденная взять псевдоним из соображений безопасности. Думаю, что я вычислила, кто такая Вика Ломиворотова, но, вероятно, этот псевдоним — оберег не от своих, но от чужих, имеющих привычку писать не только и не столько поэтические тексты. Наконец, в-третьих, преобладание в тройке женских имен указывает на, казалось бы, уже подзабытую или даже отменённую в молодёжной среде политику “Ф-письма”. Максим Дрёмов и Лиза Хереш, кажется, решили напомнить о ней. Что лишний раз заставляет нас говорить о гибридных сборках практик молодёжи: они берут своё отовсюду. И если повезёт, не сильно отменяют предшественников (то есть повезёт именно предшественникам).

Я с большим удовольствием прочитала все три сборника серии. 

Начну с книги Артёма Белова, которого помню по поэме “Демедиализация”, опубликованной год назад проектом “Всеализм” и снабжённой авторским манифестом: “Существует то, что представляется мне минимально возможными формами, существует также выделка экстраформы (работа по сопряжению крючьев, звеньев, “une barre d’attache pour relier le discours” — Колобер), в её процессе я стремлюсь к некоторому синтезу <утверждения о возможности> материальной субстанции, не обладающей протяжённостью. Поэзия дарит невозможные в других ситуациях переживания приближенности и связанности. Думаю, что, независимо от предпринимаемых ограничительных попыток, мои тексты приобретают характер притчевости, с пафосом: ‘Соединяй!’” [3]. Эта же идея концептуализируется названием книги — “Сотворение форм” и иллюстрируется на практике одним бесконечным верлибром, составившим содержание “сборника” Белова. Представленный верлибр обладает протяжённостью, но она как бы выносится за скобки автором, не проблематизирующим темпоральность процесса письма, но настаивающим на внутреннем содержании, на результатах процесса.

Я уже писала, что “Белов создает, по большому счёту, один продолжающийся текст, который пытается охватить сразу всё: клацающую сочленениями предметность и обморочные провалы в воображаемое, статичную безвременность, являемую через поэтику перечислений и ряды нарубленных синтагм, и нескромное притяжение дигитальности и возможностей нейросетей. Это попытка связать всё со всем, написанная как бы поверх Парщикова и одновременно Таврова и Кокошко на языке уже восторжествовавшего постгуманизма (язык в этих текстах, собственно, и является ключевым и инновативным компонентом)” [4]. За поэтикой Белова мерцают и иные поэтики, как авторов более близких ему по поколенческим критериям — Максима Дрёмова, Михаила Бордуновского, Егора Зернова, так и не очень: Лев Оборин видит у Белова следы Михаила Ерёмина и Олега Шатыбелко. Но, помимо этого, мне кажется важным и то, что гибридность языка, усложнённая сюрреалистическая образность у Белова не герметичны, то есть не поэтичны сами по себе, как это кажется на первый взгляд, — за ними мерещится нечто вроде гёльдерлиновской меланхолической неоплатоники, объективно-мистического идеализма романтиков с их идеей невыразимого, но ощутимого и отчасти улавливаемого словами.

Выходя из примитивного зева подъезда,
отыскивая изувеченный Майногудзон и подземку
Франкфурта
с её надвагонным консервным фёем,
сквером, где гречневые пампушки афиш
источают театр новейшего образца,
баллистические вещицы, вытыкающие зубы
и волосы; он сплавляется к Рейну, к Майнцу;
к водомеркам, жукам-плавунцам, перезасланивающим
блики знаков — он, осознанно их отчеркнувший!
— горе заумолял: “Кто бы ты ни был ...!”
— а-<>тываясь дармовыми гостиничными гигиенками,
“Если ты не <> воспринять, воспринимать будут
посредством тебя — фазы, транши” —
льдоглазый <> в Эдем неархитектурных срубов,
воспетых Бриньоульвюром Свейнссоном; с Ketill’ами
Flatnefr’ами
и Ингольфами Арнарсонами, в развитой топике
— плоскость

В отличие от Артёма Белова, Анастасия Елизарьева успела отметиться в списках премии АТД и получить характеристику от Алексея Конакова: “В текстах Анастасии Елизарьевой нас встречают и цветистые, почти псалмопевческие монологи <…>, и тончайшие наблюдения за обыденной реальностью <…>, и остроумные дополнения к языковой картине мира…”. [5] Сложно не согласиться: поэзия Елизаревой — поэзия языковых стихий и техник их сочетания, дающая на выходе эффект взрыва, энергичного расхождения разнородных элементов. Она существует за счет внутренней динамики: ритмических перебоев и переборов, игры с метрикой (от которой авторка может легко отказаться и перейти почти на прозу), вбросов рифм, вовсе не обязательных, но участвующих в сюжете создания поэтической центрифуги, постмодернистского пастиша в соседстве с лирическими монологами, абсурдистских диалогов и т. д., и т. д. “Мама, это не птичка, это мужчина. Эка-невидаль, птичка в ванной, ага. А куда мне убрать себя пока? Убери себя в шкаф”. 

Однако сборник Елизарьевой “Пол это не лава” в некотором отношении иной, нежели подборка, о которой писал Конаков. Очертания этой поэзии более проявлены — рамку ей задает глубинная фольклорность, артикулированная на разных уровнях: от лексики и образности (духи, русалки), до фольклорных перепевов, стилизаций (“Старая колыбельная про чужой оберег”), повторов и интонаций (я да яду не видела / да я за дядей добрым не пошла / да да я яду не слышала / я заткнули уши шишками). Этот вобравший в себя бессознательное weird-язык сближает тексты Елизарьевой с текстами другой знаковой представительницы поколения “Флагов” Софьи Сурковой. И у обеих остается пространство для гибридного. Так, фольклорному пласту на уровне образов и сюжетов у Елизарьевой, добавляется библейское и литературное, а к бьющей ключом архаике — голая современность с её маркерами и триггерами. При этом обратная перспектива, предполагающая обращение к прошлому для самоописания настоящего, создаёт здесь непредсказуемые эффекты рекурсии, так что иногда тексты похожи на слоистые образования, говорящие сразу обо всём: о прошлом и настоящем, об авторке и о том, что происходит помимо её воли.

Ночь — воровка белых цветов.
А родственный обряд — это
Стрелять из семейных автоматов,
В тех, кто с нами не был.

Каждая вошь — на крик
Сча́стливо, как вокзал
Туда, где дом выел
Луч-трещину в наших глазах

Как спящий лежал меч
Как спящий лежал венок

Конечно, современность и её катастрофический историзм не оставляют поэзию молодых, сколько бы мы ни рассуждали о затемнённом языке и weird’е. По крайней мере, сборник Вики Ломиворотовой “Список всех её глупостей” (хоть убейте, название напоминает “Два её единственных платья” Екатерины Симоновой) демонстрирует умение молодых работать с автодокументальными дискурсами, пропущенными через фильтры “Ф-письма”, иногда, впрочем, и стилизациями под автофикшн — это как бы следующая ступень, позволяющая расширить фикциональный компонент, сочетая монтаж, сюжетные склейки с языком образов, ассоциаций, типа такого: “когда — решит меня убить, я скажу: засыпь мне в ноздри щебня, отправь меня в пещеру горного короля, я сожру весь его хрусталь, я заколдую плесень. из матушки-земли сырая чувственность прямо к вам на стол. возможность касаться пыли одна из последних, какие можно отнять у человека”.

Вообще гетероним Вика Ломиворотова обладает наиболее зрелым голосом среди новоявленных лидеров “Поколения”. И диапазон его широк: от практик концептуализма и того, как его переосмысляли более молодые (например Дмитрий Герчиков), через поименованное выше “Ф-письмо” с его ставкой на телесность и трансгрессию до усложненной внешней и внутренней архитектуры текстов некоторых представителей “Флагов” (не лишним будет вспомнить здесь Гликерия Улунова). Сборник Ломиворотовой состоит преимущественно из полотен (часто в виде циклов), размывающих границы между поэзией и прозой, между лиризмом и эссеизмом, между суровой серьёзностью “я”-манифестаций и иронией. Это само по себе не ново, но сюда добавляется оптика и энергия поколения двадцатилетних, использующих (как показывает поэзия, например, Варвары Недеогло или Алисы Ройдман) некоторые готовые языки и тут же предлагающие их деконструкции, чтобы создать люфт для формирования пространства своего письма.

ловко захлёстывает ненужность, ничейность, темнота, тишина, аскеза необъяснимая до развратности — я отказалась от сна и стала евровой миллионершей, отказалась от воздуха и произвела абсолютную ценность, отказалась от субъектности и научилась кончать каждые две секунды 

консервативная поэзия, ностальгическое кино, идеальная форма невротического, рационального, мужского — трахни меня пожалуйста, я умру раньше чем откажусь от этого — банка консервированных персиков фабричного производства, сахар, сахар, сахар, жрать свои травмы в сахаре, ни для чего другого у меня дома не оборудовано

Возвращаясь к катастрофизму, “Ломиворотовой” пришлось отрастить собственную, отстоящую от авторской, личность, у которой есть возможности непосредственно реагировать на происходящее с нею. Так, здесь нарочито разбросаны следы забавной для меня, человека с Урала, уральской идентичности: “меня — уроженку города екатеринбурга — / собрали из костей, найденных на ганиной яме”. Здесь хватает молодёжного слэнга, освежающей молодёжной оптики и множественности масок, которые авторке хочется примерить. Здесь есть указания на родственников и друзей, на тесную связь с позднесоветским и постсоветским миром и бытом, усвоенную через старшее поколение. Есть фрагменты дискурсов cultural, gender etc. studies, хотя иронию и в этих случаях никто не отменял. Наконец, здесь важно отчётливое понимание, в каком исторически и политически остром моменте приходится существовать вместе со всеми своими представлениями о прекрасном и должном, а также воля называть вещи своими именами, лишая названное гражданской аффективности (нет смысла искать у Ломиворотовой, например, обличительных интонаций), но обозначая всю эту жесть как часть уравнения, определяющего состояние весёлого отчаяния или отчаянного веселья, которое пронизывает сборник. 

В общем, Ломиворотова (без сомнения, вместе с Беловым и Елизарьевой) — хороший почин для вернувшегося в литературное поле “Поколения”, по определению обращённого в будущее (которое уж когда-нибудь да наступит).

диктатура блядь хуиктатура монтаж из дежавю кому это всё интересно. мне регулярно снится ельцин на выставке-продаже беларусских дублёнок в дк уралец. в душе я абсолютный колхозник, дающий интервью областному тв. надеваю всё лучшее, строю полные предложения. вот сейчас мне дадут в руки микрофон и я как расскажу, как здесь всё исправить, в десяти предложениях. я всю жизнь готовилась

[1] Поэтическая серия “Поколение” перезапускася в Латвии // слова_вне_себя. 2026. 15 янв.
[2] Там же.
[3] Артём Белов. Демедиализация // Всеализм. 2025. 10 февр.
[4] Полет разборов, серия 107. Часть 2. Артём Белов // Всеализм. 2025. 15 марта. 
[5] Двоякопишущий субъект амбинормальной речи. Сопроводительное письмо Алексея Конакова.