Голодное детство, эпидемия самоубийств, никуда без войны и оргий

Людмила Петрушевская. Времени нет — есть букет колокольчиков. Vidim Books, 2026

Людмила Петрушевская — человек-легенда. Казалось бы, чего мы о ней ещё не знаем? Голодное военное детство, юношеские мытарства по редакциям, отказы в литературных публикациях и пьесы, которые из-за запретов невозможно показать на сцене… И всё-таки — бреши в стене советской цензуры, героический Роман Виктюк, поставивший в махровом 1979 году “Уроки музыки”, и тогда же созданная вместе с Юрием Норштейном “Сказка сказок”… А затем перестройка — вал публикаций, международные поездки, клинч с Горбачевым, которой, впрочем, оказался недолговечен на своем посту… И вот уже Петрушевская блистает во множестве амплуа: писательница, драматург, певица, актриса, мать троих детей, сказочница, человек с чёткой общественной позицией, живущий между Россией и Бразилией, а сейчас уже и не между. 

Всё это, разумеется, есть в её новой книге — писательском дневнике 2016‒2025 годов, куда вошло множество мемуарных материалов, знакомых в том числе по интервью и автобиографической повести “Маленькая девочка из Метрополя”. Петрушевская в некотором смысле прощально ретроспективна и далеко не в первый раз выстраивает сюжеты и драматические сцены из прожитого и пережитого. Но здесь мы допущены даже на её творческую кухню, состоящую из писательской работы и множества художественных жестов в самых разных направлениях. 

Я хроникёр, да и придумывать ничего было не надо, материал массово шел из телефонной трубки или в рассказах подруг, Зинки Мавропулос, например, звукооператора нашего журнала с пластинками “Кругозор”. Частично рассказ “Такая девочка”, и там же история девочки-сироты, которая после смерти матери сбежала от отца-насильника и попала к парням со двора…

Дальше-то приходилось и сочинять, хотя повесть “Свой круг” мне не простили физики (за слово “капичник”, я думаю, ну и за подробности жизни маленького круга однокурсников моего Жени, он был физиком).

(21 июня 2023)

И всё-таки среди воспоминаний, нередко дублирующих одни и те же линии и заново возвращающихся к одним и тем же обстоятельствам, среди занимательных рассказов о театре и литературе, засвеченных в фб писательницы, среди трогательных семейных историй и большого количества фотографий — среди всего этого появляется и та Петрушевская, которая остро чувствует то, что происходит здесь и сейчас. Не только хроникёр, но и интерпретатор, знающая многое про человеческую природу и общество, однако по-прежнему сентиментально верящая в людей.

Посмотрела у Дудя оч важное интервью с Яной Трояновой.

Я уже давно передавала ей, чтобы она, пока вызревает новый проект или фильм, выступала со своими рассказами по всему миру. Сейчас русских беженцев, изгнанников и врагов народа — не слишком счастливых людей — много. Им хочется простой зрительской радости, хочется слушать и понимать.

Здесь слово Яны как исцеление.

Что против изгнанников и против всего мира?

Человек, у которого пять жизней.

Да ладно, ребята. У изгнанников их сотни тысяч. 

(17 января 2024)

Сергей Кузнецов. Мясорубка Мосса. Meduza, 2025

Большие формы органичны для Сергея Кузнецова. Его новый роман такой же масштабный, как и некоторые предыдущие. По крайней мере, по своей усложнённой структуре он оказывается сопоставим и с “Хороводом воды” (2010), и с “Калейдоскопом. Расходными материалами” (2016). Сам писатель считает “Мясорубку” ещё и родственным романам “Нет” (2004, совместно с Линор Горалик) и “Шкурка бабочки” (2005), где дано “описание жизни в мире, наполненном насилием, отчаянием и сексом”. Впрочем, очередная большая книга читается вполне как самостоятельная и решает собственные задачи. 

Хотя оптика Кузнецова имеет реалистические настройки, действие нового романа разворачивается в 2030 году. Его герои — самые разные: престарелый ветеран войны на Балканах, живущий в Германии; такой же немолодой, но успешный американский бизнесмен, еврей из Советского Союза, и его жена, бизнесвумен; пара влюблённых, отправившаяся в отпуск на остров Удовольствия и крепко застрявшая там; стюардесса, говорящая на семи языках; американский военный, он же японоафриканец, застреливший всех, кто оказался вместе с ним на военной базе, и многие другие. Кузнецов предоставляет каждому право голоса, так что роман превращается в цепь персональных историй. Впрочем, в этой цепи есть сквозной сюжет, потому как основные персонажи не отпускают нас до самого финала, а мир, в котором они находятся, — общий для всех и, похоже, его накрыла новая эпидемия весьма неясного происхождения. Поймавшие вирус начинают испытывать чувство вины и впадают в острый экзистенциальный кризис. Те, кто не справляется с этим острым состоянием, выбирают суицид. Остальные в мучениях проводят время наедине с собой, пересматривая всю жизнь и сожалея о том, что в ней пошло неправильно. Роман в таком разрезе — не просто в калейдоскоп ярких судеб и сцен, но полноценное художественное исследование чувства/феномена вины и коллективной ответственности. Впрочем, морализаторства от Кузнецова ожидать не стоит — его книга переполнена разнообразными эротическими сценами, подчас даже граничащими с насилием. Секс и вина — взрывное сочетание, а на выходе получается проза хорошего европейского уровня, такой роскошный привет, например, от Уэльбека.

Никаких людей нет, и не-людей нет. Люди и не-люди, белые и не-белые, вьетнамские китайцы и русские евреи, американцы и французы, республиканцы и демократы, мужчины и женщины — все равны перед лицом катастрофы.

Но Эндрю Бланк еще не знает об этом. Он начинает читать письмо Кевина Мосса, но перед глазами у него все еще стоит Энджела, ей по-прежнему тридцать два, она желанна, прекрасна и молода… улыбка обнажает трогательно неровные зубы, темно-коричневая кожа делает блузку еще белоснежней, она прижимает к груди корпоративный макбук, а Эндрю смотрит и ждёт, когда она наконец опустит компьютер и он узнает, надет ли на ней лифчик…

Борис Лейбов. Фьямет. Éditions Tourgueneff, 2026

Борис Лейбов — мастер сложной лирической прозы, и это не первая его книга, посвящённая любви. И тем не менее, с каждой книгой Лейбов уходит от себя прежнего. Повесть “Фьямет” непохожа на “Мелкого принца” или на рассказы из одноимённого сборника, а набоковская цепкая вещественность, казалось бы, столь свойственная Лейбову, в новой книге превращается в газдановскую меланхолическую разряженность, нанизывание прочувствованных пустот. Под конец автор и вовсе пускается в эксперимент, трансформируя прозу в драматургию. Приём не новый, но позволяющий остранённо взглянуть на героя, в голове которого мы только что жили. 

По сюжету героя бросила девушка, оказавшаяся ко всему прочему замужней. Он впадает в психотическое состояние, нарушающее сцепку с реальностью. Поступки и коммуникации без наркотика любви и дофамина счастья перестают иметь какое-либо значение. Как не имеет значения, где герой сейчас находится: не то Эдинбург, не то Глазго, а не то вообще какая-то шотландская глушь. Одни картинки наплывают на другие, воспоминания — на происходящее здесь и сейчас. Откуда-то из закоулков сознания героя выруливают большей частью воображаемые двойники и враги. Например, злостный, навязчиво повторяющийся Ковалёв, который, как подозревает герой, увёл у него возлюбленную. Остается как-то существовать наедине с собой, обращаясь то к возлюбленной, посчитавшей, что созависимость для неё неприемлема, то к кому-то извне, а то к самому себе, проговаривая самое ценное и самое стыдное про себя. И весь этот художественный хаос подсвечен чувствами печали, тоски, острой ностальгии, ревности. 

Или можно сделать один звонок и оказаться в Москве — на пути к выздоровлению, которого, впрочем, никто не обещает. Зато в образовавшиеся пустоты заглянет очень личный и лиричный бог.

Посреди моста громыхнуло. Ты вжала голову. Облака взяли и перевернулись той своей стороной, где скопилось небесное море, и оно пролилось всё и разом и только на нас. Других людей в округе не было. Наверное потому, что влюблёнными были во всем околотке только мы. Бежать дальше не было смысла. Ты хохотала, трясла головой, а я ловил лицом капли с твоих волос и уже тогда мечтал прожить целую жизнь внутри этих минут, и чтобы не менялось ничего, и чтоб никаких новых вводных…

Коля Степанян. Где. Повесть о Второй карабахской войне. Individuum, 2025

Эта книга предсказуемо популярна в Армении и практически не прочитана за её пределами. Её аннотация формулирует завязку: “В 2020 году 22-летний московский армянин Коля Степанян отправился в Армению, где втайне от родителей встал на военный учет. Из армии его отправили на войну…” Ситуация описана и в самой повести: “В тот день я совершил самый важный шаг в своей жизни. В тот день встал на свой путь. Ведь я пошел на Его голос. <…>  Есть только один действительно значимый голос. И это голос совести. Голос правды”. За поступком героя стоит желание приблизить далёкую родину, стать её настоящим защитником, — и даже последующее отрезвление, связанное с тем, что воображаемая Армения так не похожа на реальную, не заставляет Колю усомниться в своем выборе. Совесть есть совесть, и мальчик, читающий книги даже на войне, не переродится в циника и шкурника.

Большая часть действия сводится к тому, что группа армянских солдат, среди которых есть раненые, оказывается в окружении, пытается выжить в горах и добраться до своих. Это занимает три мучительных месяца — октябрь, ноябрь и декабрь. Голод, холод, постоянный страх попасться в руки неприятелю сопровождаются эмоциональными качелями, ведь верить в лучшее в подобной ситуации крайне сложно. Солдат спасают только полуразрушенные пустые деревни, где иногда можно отыскать воду, закрутки (компоты, огурцы, аджику и прочее такое) и даже баллоны с газом. Квест на выживание сопровождается мучительными попытками понять: а что делать дальше? Прорваться к своим через фронт невозможно, но невозможно и оставаться на одном месте, даже если есть кров и пища. Нужно идти, но куда? Да и как определить, где ты находишься сейчас?

 “Где” — это не только фронтовая проза, выписывающая в деталях военный быт и нравы, но настоящая роуд-стори, в которой герои отправляются “туда, не зная куда”, и с ними не может не случиться чуда.

— Что это, брат? — спросил я, наконец, Манча. 

— Ну это точно не Арцах. В Арцахе света нет, — начал он. — Точно не Армения — Армения справа от нас, на западе. 

— И точно не Азербайджан — он на востоке, слева от нас, — продолжил я. — Остается только один вариант. 

— Иран, — улыбнулся Манч. 

Я достал пачку сигарет. Раскрыл, протянул другу. Он взял. Я тоже взял. Закурили.

Евгения Урсу. Поезд на Бали. Freedom Letters, 2026

Ни один наш обзор не обходится без автофикшна. Не обойдемся и в этот раз. Евгения Урсу в 2022 году релоцировалась из Москвы на Бали. Вместе с ней уехали муж, ребенок, отец, мать и даже подруга — в общем, глобальное переселение с корнями, предполагающее прощание с привычными съёмными квартирами и налаженной прошлой жизнью, которое, конечно, не могло не стать текстом. Бали здесь предстает во всем колорите: виллы, хотя и сомнительного качества, экзотическая флора и фауна, байк, нравы, язык и т. п. Однако, в отличие от травелогов или очерков путешественников, этот текст не только и не столько про Бали. Остров — это только точка входа в прошлое, которое в свете происходящей катастрофы становится тем, что у героини не отнять. И здесь Урсу предлагает вглядеться в её семью, без которой она себя не представляет. 

В 1994 году отец, мать и трое детей переезжают в село Маяки (с ударением на Я) под Одессой, в их жизни появляется дом, отец налаживает бизнес: открывает киоск с товарами, после киоска — шиномонтажку. Жизнь идёт своим чередом, село становится родным, родиной — Украина. Как семья оказывается в Подмосковье, автогероиня — в Москве, пересказывать не буду, но важно, что немалую роль сыграло её стремление к самореализации, Москва же открыла дорогу к ней. Главной потерей на этом пути стала прогрессирующая деменция матери, сначала “заговаривающей пустоты” в своей голове, а уже на Бали моментально забывающей, что с ней происходило минуту назад. Лейтмотивом этой книги стал мучительно повторяющийся диалог матери и отца:

— Саша, как там в Одессе?

— Война.

— Какой кошмар! А кто на кого напал?

— Россия на Украину.

— Путин напал на Украину?

Деменция матери, кажется, становится метафорой всего происходящего здесь и сейчас, потому что день сурка с бомбежками Одессы не заканчивается, как не заканчиваются горечь, отчаяние на фоне малоосмысленной бытовой моторики, на которую обречены все семейные релоканты. Но этический — самый главный — выбор сделан, и, если нет плана будущего, есть прошлое, которое всегда доступно — хотя бы потому что обжито.

Мама хочет именно туда, в две тысячи первый год, где у нас есть малинник и персиковый сад, в палисаднике цветут астры и георгины, а мой старший брат жив и здоров. Он заходит во двор размашистыми шагами и треплет за грубую шерсть пса Тишу, к которому Андрей обращается по имени Дик. Имя Тиша, выбранное мамой, кажется ему слишком мягким для самца кавказской овчарки.

Катя Крылова. Одиночества нет, ждите. Shell(f), 2025

Автофикшн Кати Крыловой соединяет две грани её личности: писательскую, взрощенную, судя по послесловию, в Белграде в мастерских проекта shell(f), и исследовательскую — в самом широком смысле, поскольку книга вобрала в себя множественные рефлексии по поводу художественной литературы, нонфикшна и кино. Характерное для автофикшна сочетание рацио и интуиции в конкретном случае работает на создание большого сюжета отношений матери и дочери. И так же, как у напрашивающейся здесь в качестве не то претекста, не то контекста трилогии Оксаны Васякиной, отправной точкой в книге становится тяжёлая болезнь и смерть матери, запустившая процесс длительного прощания с нею. А прощание, в свою очередь, потребовало возвращения в прошлое, репереживания тех моментов, которые имеют значение для пишущей и, наконец, заполнения лакун памяти — иногда путем догадок, иногда с помощью воображения (здесь ей пригождаются культурные аналогии, условно говоря, от Андрея Тарковского до писательницы Ольги Токарчук или философини Оксаны Тимофеевой).

Две очень разных судьбы — матери и дочери — в книге переплетены, как это нередко бывает, на психосоматическом уровне. Мать, приехавшая в Москву без образования, всю жизнь тяжело работала — и особенно в голодные и не брезгующие ничем 90-е. Её главные достижения — дочь, которую она растила в одиночку, и малогабаритная квартира около станции метро Водный Стадион, в которой всё время вместе с ними проживал кто-нибудь из менее удачливых родственников. Под конец жизни мать организовала себе дом в родной деревне и на фоне постсоветских травм превратилась в человека, экономящего буквально на всём — даже на воде в туалете. Дочь — уже несомненная москвичка, которую в школе буллят за бедность, выросла в человека, любящего книги, науку (у героини научная степень PhD), путешествия и котов. Коты, к сожалению, в этой книге тоже смертны, и они проявляют способность автогероини брать на себя ответственность за другого: страдающего кота или умирающую мать. 

Но соль книги не в сюжетной канве, а в деталях: в тех мельчайших подробностях вещественного мира, в траекториях и жестах персонажей, которые составляют ткань жизни и которые нельзя упустить, если стоит задача наполнить книгу неподдельными эмоциями.

Было восемь вечера, я шла из университета домой. Выпал снег, и я не слышала шаги мальчика-зверя, который напал на меня сзади и стал душить.

— Иди в душ!

Намылить руки, ладонь с плотно сжатыми в одну плоскость пальцами пропустить между ног, провести по коже несколько раз, перевернуть ребром и повторить сзади.

Пока я была в душегубке, мама сделала аборт. Я узнала об этом случайно, уже взрослой. У неё случился приступ почечных колик, и я вызвала скорую. Выкрикивая ответы на вопросы врачей, мама призналась, что избавилась от второго ребенка пятнадцать лет назад.

Михаил Боков. Анархисты. Freedom Letters, 2026 

Анатомия русской жизни, провинциальная хтонь, заплесневелая действительность и тлен, которыми всегда живёт Россия… в общем, можно и дальше нанизывать эпитеты, но с романом Бокова довольно быстро становится всё ясно. 

Речь идёт о мордовской глуши, персонажи здесь крайне колоритные и собранные из всевозможных социальных ниш: казаки, монахи, менты, наркобароны, рабочие ТЭЦ, неформалы-художники, непризнанные музыканты и маргиналы самого разного пошиба, а в центре повествования — борьба тьмы и света. Тьма — это насилие, возведенное в закон, по котором живёт это пёстрое локальное сообщество, сохраняя его из поколения в поколение. А свет — случайное чудо, воплощенное в гендерно неопределившимсся ребенке. Чудо — как бы вопреки всем богомольным камланиям, официальным церковникам и религиозной секте, окопавшейся в скиту и практикующей истязания над теми, кто назначен ими быть низшей кастой. Чудо — вопреки боли, жестокости, насилию всего этого замшелого мира. Расклад простой, вызывающе антискрепный и гротесково заострённый. Да и весь роман строится на гротесках и ярких историях, в которых смешиваются, как в безумной плавильне, боль, злость, надежда, отчаяние, страдания, секс и всё прочее, присущее человеческой природе. И ещё здесь неизменно ощущается рука журналиста, долгое время работавшего на земле, не просто мимолётно подсмотревшего своих героев, но знающего про них почти всё — до степени полного принятия их жизней. Потому что тьма, которая обитает в них, не обязательно их тьма — она больше, чем каждый из них, являющийся её жертвой, сломавшийся под её напором. 

Среди этого манихейства необязательно изобретать новые литературные формы и приёмы, сгодится то, что уже есть в наличии: от старого доброго гуманизма-реализма до сорокинской оргии. Стоит отдельно указать на притчевость романа Бокова, отчётливо проявленную в интонации, словаре, выборе персонажей.

На восьмом или десятом ударе сбился Костя со счёта. И только взвизгивал и грыз зубами деревяшку, на которой его распластали. Потом и грызть перестал. Слюни текли до земли, почти не трепыхался уже человечек. Потом и свет померк.

Как стащили его с козел, как волокли до кельи и как бросили на кровать — подыхать, видимо, — Костя не помнил. В бессознательной темнотище мерещились ему матушка с отцом. У матери грудь была нага. Была у матери грудь Марфушкина: две дыни, а спереди, как пушки на крейсере, — алые торчат сосцы.

Михаил Калужский. Легенда о Карагай. Роман в 40 некрологах. Издательство магазина Бабель, 2026

В этой книге умрёт сначала выдающийся композитор Максим Арнаутский, затем умрут музыканты, режиссёры, исследователи музыки и культуры, партийные деятели и т. д. Умрут не один за другим, а каждый в своё время (Арнаутов — в 2010, на фоне задымления Москвы от лесных пожаров), но автор составит из их некрологов затейливый роман с собственным сюжетом, в центре которого окажется запрещённая к постановке в 1968 году в Верхнетурминске опера Арнаутского “Легенда о Карагай”, написанная на сибирском фольклорном материале. Не стоит бросаться к гуглу и судорожно искать легендарного композитора и других знаменитых покойников, как и само название оперы, и тем более сибирские топонимы — все это блистательно вымышлено автором, который написал 40 некрологов в самой разной стилистике, где свое место найдётся официозу, академическому письму, снобской публицистике, русопятской журналистике, разоблачениям, постам в социальных сетях и т. д. В общем, на любой вкус и на любую оптику. И каждый некролог (даже те, которые, как будет казаться, не связаны с Арнаутским), помимо собственной герметичной прагматики, будет дозированно выдавать дополнительную информацию о композиторе, имевшем немало проблем в советское время, но при том отнюдь не диссидентствующем и берущем от власти то, что она ему могла предоставить; о сибирском городе Верхнетурминске и его культурном устройстве в советское время; о запрещённой опере и подковёрной игре вокруг неё. И, как во всяком романе, Арнаутский в финале не будет равен Арнаутскому из открывающих книгу некрологов. 

Перед нами роман, состоящий из принципиально нероманного материала, намеренно превращённый в игру, предполагающую увлекательное составление биографического пазла. Эта игра уводит нас к Борхесу, Павичу, Кортасару, а если искать аналогии поближе, то к практикам концептуалистов. Так, набор повторяющихся ритуальных клише создаёт эффект не то приговского, не то сорокинского письма (от такой стилизации вольно или невольно ждёшь иронии):

Максим Арнаутов, выдающийся советский и российский композитор, чья плодотворная карьера длилась почти семь десятилетий, скончался в возрасте 93 лет в Москве. Известный своей необычайной многогранностью, Арнаутов сочинял в огромном количестве жанров как академической, так и популярной музыки, оставив глубокое наследие, в котором отразился культурный и эмоциональный пульс его родины и ХХ века.

Впрочем, на масштабную деконструкцию Калужский не пойдёт, его игра окажется легче и петлистее. Максимум, что мы получим, — живую и очищающую биографический нарратив от стереотипов речь из подкаста (так же сочинённого автором, как и всё остальное):

Он был пьян, он подрался в ресторане с неизвестным ему человеком, который что‑то сказал про врачей-убийц. Его вывели из ресторана швейцар и милиционер, но отвезли не в участок, а на Лубянку. Арнаутов провёл там всего трое суток, и потом его отпустили без объяснений. Возможно, за него хлопотали, этого сейчас не выяснить. Сталин к этому времени умер, всё быстро менялось.

Станислав Бельский. Полиэдр. Роман с элементами нейрогенерации, в десяти плоскостях. Друкарский двiр Олега Федорова, 2025

Как всегда, самое сложное оставляю под конец. И начну с большого прозаического текста Станислава Бельского, украинского русскоязычного поэта, живущего между Днепром и Киевом и выпустившего немало поэтических сборников, среди которых уже есть а) документирующие войну, фиксирующие взгляд свидетеля обстрелов, прилётов, разрушения городской постройки, жертв среди мирного населения и т. д., б) включающие тексты, созданные с помощью нейросетей, о которых критики пишут как об опыте, расширяющем представления о поэзии, и как о практике, порождающей сюрреалистическую образность. Роман Бельского совмещает оба ракурса, добавляя в качестве третьего воспоминания о мирной или относительно мирной жизни. В тексте ощущается некоторая автобиографическая основа, зрение включённого свидетеля, математика по профессии и поэта, живущего в Днепре, женатого и очевидно очень крепко связанного со своей семьёй. Степень автобиографичности, впрочем, установить сложно, да она и не должна отвлекать читателя, перед которым разворачивается семейная жизнь героя — бытовые сцены, психологические нюансы и трагедия, потеря ребенка. С другой стороны, обещанная нейрогенерация в романе порождает странные эффекты фрагментации сюжета, смещения образов, затемнения и мерцания смыслов. Так что здесь просто неизбежно проваливание в языковые воронки, где язык живет своей, довольно безумной жизнью, пульсируя эффектами и аффектами. Местами получается очень даже лирично (и особенно обращения к возлюбленной), местами — медитативно, а где-то и вовсе чистая поэзия с облаком образов. Из ближайших параллелей — это напоминает модернистскую прозу Дениса Безносова, как бы обитающего на краю катастрофы. А билингвальность “Полиэдра” вписывает его в контекст не только русскоязычной литературы, но и украинского модернизма. 

В конце концов, из какой плоскости ни смотри, сверхзадачей автора этой прозы, вооружённого мимезисом, лирикой, культурными отсылками, метатекстовыми вставками, математическими знаниями и нейропомощниками, становится создание многомерной фигуры текста. О чем он предупреждал на входе.

Ещё одна летящая белка, смахивающая день с деревьев. Ещё одна заключённая в тюрьму твоих рук спичка. Скелет на двоих, помавающий обшлагами. В этом приборе непонятно моё место: то ли небольшой магнит, втягивающий твоего любовника в игру, то ли пружинка, подбрасывающая цветные шарики. Кстати, видел уже его с тобой, голоногого, ущелистого, смотрящего переносное кино в парке возле единственного на миллионный город памятника поэту. Наблюдательность — тупичок, где торгуют старыми книгами. Нужна не для письма, а для самой нужности. Какая чушь — это затухание интонации, рассеивание по отсекам подводной лодки. Отрез длинного платья, которым перетягивается всевидящий глаз.

Аня Кузнецова.  Сверхмалая новелла для чтения в Юфико. Другарня ШАΛАШ, 2025

“Юфико” — кафе в Тбилиси. “Другарня ШАЛАШ” — экспериментальный издательский проект, запущенный молодыми московскими поэтами и издателями, релоцировавшимися в Грузию. Очевидно, что проза Ани Кузнецовой, до этой книги известной больше как исследовательница литературы, увлечённая фемпроблематикой, не могла не оказаться экспериментальной, во многом рассчитанной именно на чтение вслух, — то есть граничащей с поэзией и даже напоминающей о модернистских практиках от Артюра Рембо (хотя на сайте post(non)fiction публикацию сопровождают эпиграфы из Гёте и Рильке) через Сашу Соколова (“струит свои воды дачная Лета и начинается Край козодоя”) до текстов Станислава Снытко, Кати Морозовой и других авторов, использующих “тёмные языки” и плоские онтологии и работающих в пограничных с поэзией зонах.

Сама новелла и “приложение” к ней, другая новелла “Левана и её дети”, читаются как своего рода поэмы, в которых намёки на автобиографические обстоятельства (и отчётливый тбилисский текст) вплетены в плотную языковую ткань, а ни к чему не обязывающая сюжетная канва расцвечена weird-фантазиями и манящими экзотизмами. Наличие шифров, ключей от которых нет примерно ни у кого, здесь несомненно, как несомненны излучения сюрреализма и балансирование между культурой (“Лета омывает и мой труп”) и реальностью, которую, в свою очередь, невозможно не ощутить — она материальна, слоиста и воздействует на субъектов, которые то собраны в “я”, то расщепляются на “мы”. 

теперь во всех южных городах пахнет одинаково. воздух так долго впитывал фосфорный свет, рассекаясь и вновь пересобираясь в новое. моряки уже не ездят в порт, остаются с нами и строят дом — им ведь надо где-то жить, пока шторм не кончится. под их взглядами всё кажется солёным. обмывальщица трупов думает, мы их переросли. мы утратили веру, проиграли времени и живём из тихой упрямости