New Arrivals. Восемь голосов русскоязычной поэзии в Америке
Восемь поэтов — Лиза Хереш, Татьяна Красильникова, Лев Оборин, Глеб Симонов, Юлия Чернышёва, Надежда Викулина, Алла Гутникова и Мария Малиновская, оказавшиеся в США в разное время и по разным причинам, выпустили сборники в серии New Arrivals. Они о том, как меняется поэтическая речь, когда меняются язык, город и расстояние от/до дома. Мы публикуем фрагменты из всех восьми сборников и рассказ каждого автора о своей книге.
Лиза Хереш “Мартовские доценты”
Моя книга называется “Мартовские доценты” — я выбрала это выражение, конечно, из-за красоты (я думаю о чём-то хрупком, почти прозрачном) и из-за его вовсе не живописного исторического значения: мартовские доценты — это люди, получившие докторские степени после протестов 1968 года на основании их лояльности власти в коммунистической Польше. Я думаю, что книга написана если не от лица такого доцента, то по крайней мере тем субъектом, который постоянно чувствует себя впутанным в отношения с властью (самой разной, необязательно институциональной). Об изменении моей поэтики можно судить по двум частям книги, которые так и названы — “до” и “после” (я буду рада мнениям читатель:ниц на этот счёт!). Наверное, это моя самая полонофильская момент книга, и я думаю о ней, как о подтаявшей льдинке, затянувшемся нежном рубце, дневном сне посередине недели.
* * *
Моя страна, весть о смерти, ягодные решётки.
Страна первого и последнего поцелуя,
побега по воздуху, моя страна,
мозоль, открытая рана на роговице.
Всю ночь на меня смотрели сквозь пальцы,
моя страна, солнце, как глаукома,
шаддатун над лесными руками,
империя, плавающая в шине.
Жрущая землю в приступе булимии,
с пульсом неровным, как полётом голубок,
страна нищих молчаний,
выброшенных на берег звериных скважин.
Моя страна, пирожки с мёртвой рыбой
на южном вокзале. Морозник
в тылу у моря, диверсия
лёгких и лёгких цветков,
залетающих в пасть пещер.
Как хорошо, когда тебя не бывает
и я о тебе не помню, ты,
выход к заливу, пятиэтажное дерево
с маленькой кухней, поле под снос,
подорванная дорога вишневым динамитом.
Татьяна Красильникова “Линда”
Летом 2025-го года я завершила поэму “Линда”, вписанную в интерфейс спутникового снимка Земли на Google Earth. Сейчас поэма существует в трёх форматах: как медиа-текст, нанесённый на карту, как фильм, в котором я совместила запись экрана и моё чтение поэмы, и теперь, с ноября 2026-го года, как бумажная книга. “Линда” — одиссея наоборот: с каждой новой страницей мы уплываем всё дальше от дома.
Эта поэма выросла из нескольких лет хождения по призрачным пространствам гугл стрит-вью и гугл земли. Сначала мне было интересно исследовать далёкие места, в которые, скорее всего, я никогда в жизни не попаду. Но когда я эмигрировала, к странному удовольствию бродить по неизведанным координатам через уличные виды и снимки спутника добавилось желание возвращаться — таким странным образом — в места, биографически для меня значимые. Из них самое болезненно важное место — это река Линда в Нижегородской области, в/из которой я буквально выросла, потому что каждое лето проводила на даче у бабушки и дедушки.
Первая часть “Линды” следует за течением самой реки, повторяя каждый её изгиб. Сохранить этот эффект на бумаге стало возможным благодаря труду нашей верстальщицы Марии Лапиной. В момент впадения реки в Волгу текст рассыпается по миру — так начинается вторая часть поэмы. Самый последний текст, который озаглавлен зашумлёнными географическими координатами, я задумала как выход за пределы Земли (или нашего её восприятия).
○○○°𐩑○
◦○° ○
°○°
○так проплыли сотни тысяч ночей вне моих очей
я их не узрела я просто зрела одна в -не (у) (дачи)
там где Hочь гремела
хорошо темперированным ледоходом
за другой ночью
за ещё одной ночью
за очередью линдяных ночей
за тьмою и тьмою и тьмою Н
О чей же это
лёд вскрылся
и чьё это небо вскрылось
и чей же там сосед вскрылся (мой, мой)
(у него закончились деньги)
а я не вскрылась
банкноты у меня были в целости
был приятным обменный курс
листьев сирени и черноплодки
весь сад был моим банком и он был в сохранности
и Линда была в целости пусть и ус〜талой …
Лев Оборин “Всё очень медленно”
История New Arrivals началась в прошлом году на конференции ASEEES в Вашингтоне, где состоялся поэтический вечер-квартирник с участием авторов серии. Большинство из нас были знакомы ещё до отъезда из России, и вот после этой удачной встречи мы решили представить к следующей конференции собственную поэтическую серию.
За организацию взялась Татьяна Красильникова, аспирантка Колумбийского университета и одна из авторов серии. Благодаря университету удалось найти финансирование на издание. Дизайн книг разработал поэт Глеб Симонов вместе с художницей Викой Адутовой, это её графические работы на обложках.
Содержание сборников каждый автор определял самостоятельно: для кого-то это новые стихи, для кого-то — собрание уже написанных текстов.
В целом New Arrivals — приятная история о дружбе и сотрудничестве. Мы надеемся эту инициативу продолжить: нам интересно, что происходит с поэзией авторов, которые в последние годы оказались за границей, в эмиграции.
В сборник “Всё очень медленно” вошли по большей части стихотворения из двух моих последних книг “Ледники” и “Верёвки в болоте” (издательства Jaromír Hladík и “Literature Without Borders” — прим. ред.), а также некоторые более старые тексты, на которые я ещё могу смотреть без неприятных чувств. Я составлял сборник, помня, что он будет маленький, и решил, что он должен просто давать краткое представление о моих стихах. Название “Всё очень медленно” описывает одно из ощущений, которые наполняют жизнь уже несколько лет: началось это ещё до полномасштабной войны и даже до ковида, и чувство это парадоксально сочетается с вечно обрушивающимся скроллом новостей, с обещаниями скорой сингулярности для всех и каждого и с банальным осознанием, что жизнь эта самая коротка. Всё равно всё очень медленно.
Посреди шока и горечи 2022-го мне было важно много говорить сначала о холоде, заморозке, чистоте и грязи (отсюда “Ледники”); в последние годы интересно о вязкости и связности (отсюда “Верёвки в болоте”). Вообще ощущение, что есть собственный голос, за который можно уцепиться и он не выскользнет, важное. Пока что он не обманывает, надеюсь, так будет и дальше.
* * *
Слово, ты успеешь на следующий поезд и проследуешь
над волнистой местностью, поросшей рейнутрией
и борщевиком.
Раньше ты думало, что безбарьерная
контрацепция мира
не допускает сбоев, иначе повсюду маячили бы
гибриды дорог и столбов, телефонов и рук,
контагиозная магия
наслаждалась бы местью за развенчание деда мороза,
а теперь ей и вправду время смеяться —
но добрым смехом:
инвазионные виды латают связь; капитан борщевик,
исходя едким соком, стягивает перерубленные сапёрной
лопаткой роскомнадзора кабели. Всё очень медленно.
Музыку не скачать, но раздел философии на либ.ру
остаётся к услугам. Слово, ты медленно, моноширинно
поползёшь по горизонтали. Раздел поэзии тоже там.
Аполлинер, Дю Белле. Есенин. Дайл-ап на счастье.
Глеб Симонов “Пятна”
Это ландшафтные стихи, действие которых происходит на территориях последнего оледенения. Они написаны в разное время, с разным целеполаганием и контекстом, но в целом заняты природой вещей и тем, как они существуют в мире.
Фотографии взяты из цикла “This, Promised”, снятого за время трёхмесячного путешествия в Норвежской арктике с художницей Викой Адутовой, чьи работы оформляют все восемь обложек серии.
* * *
беглым цветом —
спрятанным в листьях, ветках,в плоскостях под наклоном,
между ступенями облаков.правда найденного везде.
–
можно больше не плакать.день — выпадает
ничком на траву —и никто не обманут.
Юлия Чернышёва “Астероид Отчаяние”
Этот сборник — выборка стихотворений, которые я написала за восемь лет жизни и учёбы в Санкт-Петербурге, Минске, Лондоне, Львове и Нью-Хейвене. Каждый переезд что-то менял и в каком-то смысле заставлял начинать сначала. Думаю, то же происходило и с моей поэзией, хотя мне сложно точно описать, как именно.
Заглавным и во многом определяющим для сборника стал текст об астероиде 2020 QV4, за которым я следила летом 2020 года и приближение которого вызывало у меня дурное предчувствие. Меня притягивало ощущение, что вот-вот произойдёт нечто огромное, гораздо большее нас, к чему мы не готовы и никогда не будем готовы, но что всё равно изменит нас навсегда. В этом есть и горечь, и нечто большее, чем просто боль: конец прошлого таким, каким мы его знали, перемена и освобождение. В своём посте про релиз книги я даже играю с цитатой Вальтера Беньямина о том, что каждая секунда — это калитка, в которую может войти мессия. Только что, если вместо мессии в неё залетит астероид?
В конечном счёте для меня эта книга скорее о том, что значит быть человеком и осознавать собственную смертность: о страхе, растерянности, потребности друг в друге, близости, уязвимости и надежде, которая сохраняется даже посреди всего происходящего. И всё это для меня важнее какого-то конкретного события или контекста.
* * *
она говорит, жизнь — это маленькая сужающаяся точка
мерцает угрозой отслойки
(speed this up. cross that out)
(all of that — Слойки со вкусом школьной столовки,
подкрашенная запахом чая тёплая вода с сахаром,
завуч, поймавший за руку попытку украсть сосиску
в тесте. с ужасом вспомнить)
Все эти тексты и первые сексуальные опыты —
папино порно на жёстком диске компьютера дома,
в папке с непрыкметным названием,
школьные наставления, как скрыть своё тело,
“мужчины ничего с собой не могут поделать”, или как
отдать его правильно, осуществляя транзакцию
“это любовь”,
это подпись в контракте.
обжигания ожидания Первого Раза на своём выпускном
в прокатном платье. ценой в половину
зарплаты родителей;
если об этом снято так много фильмов —
как возможно ему не быть правдой?
как возможно, что секс — это страшная ноша,
поделённой на двоих уязвимости,
которую легче не брать на себя. one-night-stands culture
научит обойтись без присутствия, а кто-то
скажет жизни не место в стихах, но стихам
не место в фейсбуке.
жизнь
их кончится обеспыленной полкой
в Музее тургенева в и-эр-ли ран и ранений, куда вас
ведёт на экскурсию сотрудница фонда лб/бл
модзалевского, как вознаграждение,
после того, как вы вымыли полы в архиве (об этом
попросят не упоминать в отчёте о практике).
Филология — это что-то о трупиках насекомых на
подоконнике и запахе половых тряпок,
который чувствуешь с размокшей кожи на пальцах,
пока перебираешь архивы
даже часами позже, даже вернувшись домой
(remember watching me leaving all of that), но главное
это без упоминания половых органов,
а писать — это расчёсывать сотни укусов,
с большим наслаждением, ролан, писать —
неизбежно напоминает о тех самых тряпках,
важно не путать, куда упадёт ударение — отойти
вовремя в сторону (remember to switch languages
the moment gravity fails you)
Я клянусь, я пишу этот текст себе тихо в парке
на лавочке в Сухарево. поздно вечером.
мимо проходит мужчина, говорящий по телефону:
“Что снилось? Да черти мне снились. Как они прыгают
по кровати. Никогда не забуду”.
В Минске неделя кино — в память о мае
прошлого года; группа документалистов,
возвращаясь со съёмок о волонтёрах
помогающих медикам во время ковид-коллапса, попала
в аварию на трассе «Минск–Гомель» , никогда не
вернулась домой. А мы как, успеем добраться?
она говорит, революция как прыщи её не стоит
выдавливать или лезть если руки грязные
или перекрывать дешёвым консилером
когда ты, дурочка, даже оттенок правильно выбирать
не умеешь а лезешьмолоко на губах, всё такое туда, где — кота, которого
я кормлю в этом дворе, мама называет «Пахан»
чёрный с белыми лапками
разорвали собаки прошлой зимой
теперь мне с ним страшно оставаться наедине
он садится и смотрит
как я зажигаю фитиль
за углом трансформаторной будки
у неназываемого немемориала не каждый
не день. опускаюсь на землю и оглядываясь
приставляю свою к остальным. (нам не нужны фонари.
в этом городе мы всё знаем на ощупь.
но мне страшно под Пахановым взглядом) и я
сверкаю глазами мужчине в коричневой куртке
в три раза крупнее, по дороге домой,
что не отстаёт ни на шаг. А потом пускается рысью.
Но впереди бежит, задыхаясь, слабое сердце,
заходится в приступе паники
(это и есть «неизвестная беларусь» — приступы
знакомой всем нежной паники) и спасает всех
— слабое сердце —
На улице или в постели — никогда не забуду — слабое
сердце внутри каждой клетки — грудной или
тебе пострашнее? — всех животных,
что ты за жизнь похоронишь что похоронят тебя —
слабое сердце.
Всё, что касается тела,
прикосновений — это так страшно
но жизнь —
это пульс иронии,
нежно бьющаяся венка. зажатая в кулаке бабочка,
которую нужно выпустить.
На крыльце, на веранде ждут чай и сырники,
какие-то птицы издают звуки,
для которых не существует обозначений.
ты называешь сыром творог и всё на свете, и это
оправданно;
так страшно
и так смешно
это всё чего-то да стоит.
20 декабря, М.
Надежда Викулина “Розовый камень отличия”
Этот сборник — первый для меня, и поэтому туда вошли тексты от времён юношества до настоящих дней, то есть от Димитровграда до Бостона. Улететь учиться в Америку было легче, чем когда-то уехать на двухдневном поезде в Петербург; эмиграция это движение ещё дальше от дома, и для меня оно началось раньше. Сборник полон пространства: разных городов и стран, прогулок, и разговоров по телефону. Многие из моих стихотворений являются посланиями. Это не то, что мне хотелось сказать кому-то лично, но те слова, которые хотелось написать одной, в тишине, невидимыми чернилами из лимонного сока. Потом они проявились, и стали этой книгой.
Папе
плывём до кувшинок, вода
как медовый отвар на поверхности только,
а снизу прохладная полночь, ключи.
ты говоришь, что лошади пахнут как дом,
о планах на осень,
мы оба не знаем,
как быть счастливее.
я знаю твою темноту,
потому что я зрела в ней.
как жемчужина между
эхом двух раковин или как груша
в сумрачных зарослях. и этот вечер
вместит в себя только решение
плыть до другого, дальнего берега,
песок на лодыжках,
шипение чайника, радио,
я засыпаю.
ночью мысли-кувшинки цветут красным.
Алла Ривка Гутникова “Во рту сердца пробудившийся шибболет”
“Во рту сердца пробудившийся шибболет” — это книжка-шаббат, книжка-шёпот; написанная в трёх эмиграциях, она стремится слепить разломанное, разбитое и светится ласковой тоской о любви.
* * *
не спать до песка в глазах
не есть до рези в животе
мыться кипятком до красных следов
на тонкой бархатной коже
не останавливаться до невыносимости до отыгрывания*
насилия не говорить что мне больно и страшно молчать
партизаночкой о том что я совсем диссоциировалась
совсем уже отделилась вышла из тела
то ли реэнактмент родных пенатов то ли доделывание
работы за ленивыми российскими силовиками всех
пытали и посадили а я ускользнула целая и невредимая
недоработка упущение
или за усердными немцами зачем выдали вид на
жительство раньше вы выдавали вид на смерть ж/д
билет таким как я таким как я таким как я ж/д
ermordet am tag der ankunft
ermordet am tag der ankunft
flucht in den tod* yad vashem shoah resource center acting-out and working-through trauma excerpt from interview with professor dominick lacapra cornell university 9 june 1998 jerusalem
Мария Малиновская “Практика частной жизни на фоне войны”
“Практики частной жизни на фоне войны” — книга, написанная после переезда в Америку. Некоторые тексты так и остались бы в черновиках, если бы я не стала героиней 44 номера “Воздуха” и не пришлось собирать неопубликованные стихи. С самого переезда появилось ощущение, что речи тяжело. Живя в ситуации непрерывного перевода, начинаешь чувствовать и слышать иначе — в том числе и себя. Письмо для меня всегда было спонтанным, необъяснимым процессом — когда за считанные минуты появляется что-то такое, до чего в обычном состоянии просто не додуматься. Это нечто внеречевое, помиморечевое. В общем, “слова вне себя”:) А эти стихи писались долго, иногда по строчке, и потом эти строчки находили друг друга, тоже не сразу. Поэтому написанное, даже почти законченное, я откладывала уже в первый год. “Тропическая геометрия”, “Релокация и эмиграция”, “Когда страна отпускает”, “Окснард” и другие стихи так и могли остаться в заметках телефона, если бы не журнал, а потом предложение выпустить книгу.
Дальше началась учёба в аспирантуре — безостановочное потребление и производство информации. Речь из очень личного способа общения с миром превратилась в непрерывно эксплуатируемый инструмент. Об этом заключительное стихотворение книги.
* * *
моё письмо стало академическим речь нормативной
шаг строевым
моё тело живёт по распорядку мест лишения свободы
на места лишения свободы поделён свободный мир
и все борются за эти места
для других
у тебя есть всё
для себя
у тебя ничего не осталось
от тебя ничего не осталось
куда бежать беженцу он уже пойман статусом беженца
всем телом за ним закреплён как комар-долгоножка
за прозрачным покровным стеклом
под микроскопом недопуска
на мне нет живого места
во мне нет живого места
мне нет живого места
у меня только избитые слова
в условиях непрерывного принуждения к речи
количеством слов измеряется
включённ
ость в сообщество продуктивн
ость видим
ость профпригодн
ость рыночная стоим
ость пищевая ценн
ость
иностранного студента аспиранта постдока лектора
пока не получишь бессрочный контракт
пожизненный срок
как будто дальше не идёт посмертный
быть русским это посмертие
быть русским по выбору это самоубийство
быть беларусом значило не быть вовсе
и я выбрала империю
приёмную родительскую инстанцию
и оставила её
умирать
всё чего хотелось это быть непо-бейби
но раз уж не вышло то хотя бы шугар-бейби
а становишься тем кого уважают
уважение самая прочная кабала
оставьте меня в покое
за упокой мне спойте колыбельную как я пела мёртвым
и это не подразумевало слов
странно что у меня были мать и отец
сейчас только мутный тип который тоже
живёт
за счёт
моего
академического
письма
монетизированная речь
застывает во рту
академия это хуй во рту разрывающий горло
он требует голоса голоса голоса ему нравится
когда дрожат связки он хочет пения
он никогда не кончает
это не кончается никогда
и по ту и по другую сторону свободы
ты заключённый
одни хотят закрыть твоё тело
другие закрыть твой разум
но на свободе уже некуда бежать
и поэтому бежишь в никудапока несут ноги