Поэтическая Башня. Первая часть
Почти два десятка поэтов, живущих по всему миру, выступили на Пражской книжной башне в рамках поэтического фестиваля стихи_вне_себя. Предокрытие в Чешской национальной библиотеке, презентации книг и чтения офлайн и онлайн дали участникам и гостям Башни возможность услышать и увидеть любимых поэтов и познакомиться с новыми, убедиться в том, что свободная поэзия на русском языке продолжает развиваться, экспериментировать, жить. Мы собрали стихи, звучавшие на Башне, в двух публикациях. В первой части — Юлий Гуголев, Полина Барскова, Дмитрий Веденяпин, Борис Филановский, Кирилл Медведев, Евгений Никитин, Алёша Прокопьев, Лена Берсон и Татьяна Вольтская.
Юлий Гуголев
* * *
Я заклинаю вас всех: вы и те,
с кем вы по собственной воле,
не замечая, не чувствуете
ужаса, срама и боли,
знайте, что детушек взявши с собой,
со стариками своими,
сами ведёте вы их на убой
этой трясины во имя.
Вас бесполезно предостерегать,
мол, я и слышу, и вижу,
как завлекает вас родина-гать
жрать свою чёрную жижу,
дескать, пытайся, стремись, норови
в наши ворота ли, в их ли,
только отдай этот пас на крови
так, чтоб другие привыкли.
Чтобы привыкли вы все и к тому,
каждый, кто смотрит и видит:
поезд метро удалился во тьму,
но из тоннеля не выйдет;
или что вдруг раздадутся не в такт
взрывы во время концерта;
и что один телефонный контакт —
гибель торгового центра;
и не тиран, не маньяк, не злодей,
нужен простой беспилотник,
чтоб превратить сотню спящих людей
в стайку созданий бесплотных.
Всем вам придётся привыкнуть и мне:
нас это будет касаться,
так, под завалами, в этой стране
сможет любой оказаться.
В той безысходности, в той темноте,
в ужасе гибнущей плоти
что-нибудь, может, почувствуете,
может, хоть что-то поймёте.
* * *
К примеру, в шесть утра гремит звонок.
Вскочил и, под собой не чуя ног,
выскакиваешь к двери неодетым,
да что там разглядишь в дверной глазок,
ужо тебя Захер-возьмёт-Мазох.
Ты ж не об этом? А вот я об этом.
Как только ты откроешь эту дверь,
тебя обнимет твой товарищ-зверь,
твой верный страх, твой ужас закадычный.
Спроси его, пройдя в дверной проём,
о чём мы умолчим, как запоём,
не подавившись костью подъязычной.
Теперь, когда вопрос уже решён,
признай, что ты же сам лез на рожон,
оценивая вызовы и риски,
не замечал сигналы и звонки,
не то чтоб кровью склеив позвонки,
но то и дело ущемляя диски.
Крепка броня и крепок задний ум.
Глядишь во тьму, мусоля “…ergo sum”
как на воображаемую карту.
Какую предпочтешь ты из чужбин?
Какой Константинополь и Харбин
на этот раз милее релоканту?
Кому теперь какой отмерян срок,
в каком краю в какую землю лёг,
забыт, забит, затравлен ли, отравлен?
Уже неважно, что ты потерял,
но этот настоящий материал
произведён, распространён, направлен.
Полина Барскова
Буэнос-Айрес: одинокое удовольствие.
Константин Андреевич Сомов.
Последовательный декоратор стонов,
Эвфемистических радуг и фейерверков
Смотрит на нас встревоженно из угла,
Где жара паутина мгла:
В Музее декоративных искусств Буэнос-Айреса в воздухе пыль да взвесь:
Константин Андреевич: что мы с Вами делаем здесь?
Последний прижизненный автопортрет —
Очкарик и гладиолусы.
Удачник брюзга зануда.
Монетизировавший безупречно
Рукотворное чудо —
Всё делалось бессмертным/прелестным, к чему прикасалась его рука
[И в рукоблудии был неукоснительно честным,
Как явствует из его дневника:
Регулярное piacere solitario].
В Париже тоже не бедствовал:
Зарабатывал достаточно, чтобы его возлюбленный платил своим возлюбленным
За арлекинские игры за
Сцены/сценарии в духе Сомова:
В воздухе проступает гроза
Один из любовников закрывает глаза
Но другой наблюдает —
— Ебля она про зрение и про зрелище —
Вот именно про такое
[Пили молодое игристое
Ели устрицы и жаркое
Ехали на последнем трамвае
Утром пришел еврей-антиквар
Покупать гравюру с Ватто]
Я смотрю на него, смотрящего на себя в зеркало дневника, —
Что/то не здесь не то.
Я завидую восхищаюсь вожделею жалею
Каждое ало-серое утро петербургское ли парижское
Мучительного, нерадостного, скучного его труда.
Я захожу к нему в убогую бесплатную галерею:
Как мы попали сюда?
Что делаем
В пустом кружке
Рассеянья — в задней комнате ада,
Где он висит, осужденный навеки не быть видимым никем:
Желанная отвратительная прохлада
Кондиционера —
Словно пот после акта стекает со стен.
Стихи о ленинградском кино
Косте Шавловскому
Самое главное в моих отношениях с мужчиной —
выбрать правильные фильмы для совместных просмотров.
Если ещё точнее — выбрать первый фильм:
Он-то все и покажет.
Сколько буду жить, буду помнить,
Как повела друга смотреть “Лапшина”,
Там умирал журналист Ханин,
Сначала он вставлял себе в рот пистолет
беспомощно и некрасиво,
Затем бандит вставлял ему нож в живот,
И его вспоротые внутренности
Вываливались на снег и дымились.
И закончилось все, естественно, тем,
что внутренности моего друга были мною
выпотрошены на снег февральского города Амхерст.
Ничему не помогло мое знанье того, что
Ханин это Козинцев,
не умевший в эвакуации пережить смерти от тифа Софьи Магарилл.
Но потом сумевший.
Герман в них во всех зашифровывал родительский Ленинград:
как белка прячет запасы на зиму по местам закромным,
к январю эти места забывает,
к февралю гибнет.
Короче, теперь я и к этому вопросу отношусь осторожней:
что бы я стала смотреть теперь дай мне Бг заново немного любви?
(время ли теперь для любви это отдельный вопрос:
“плохое время чтобы умирать”//
плохое время чтобы любить).
На какой бы фильм отвела этого человека?
На “Золушку” Надежды Кошеверовой: вот на какой.
Пока бы мой спутник сдержанно умилялся
Преувеличенно детским повадкам, экзальтированным весельям
Сказочных персонажей,
Я бы отвлекала его,
Он бы слегка раздражался.
Я бы шептала ему на ухо,
как в Городе первой половины 46ого года
набухала тьма
трупным ядом:
Первыми умирали кошки.
Ахматова предавалась наслаждению славы.
Зощенко предавался наслаждению первокурсниц.
Шварц тщетно пытался вспомнить, что было записано в его записных книжках,
сожженных в декабре 1941ого года,
Когда Акимов успел вывезти его и даже нарисовал его портрет
с дистрофическим оскалом.
Город выживший и пустившийся в пляс накануне новой смерти.
“Танцевать Ваше Величество!” велит Волшебник
И 47летняя принцесса,
Еще недавно объявленная мертвой,
Бешено пляшет в золотом платье,
Крутится словно жук золотой наколотый на булавку.
Так о чем этот фильм, удивленно спросит мой любимый.
О бессмертье, скажу я, о надежде,
О том, что весело горят записные книжки,
Но иногда остаются фильмы, помогают плакать.
Дмитрий Веденяпин
* * *
Статья, как водится, занудная,
Но никогда не знаешь, что и как —
Вдруг строчки разошлись, и на секунду
Стал виден световой овраг.
Блестят пылинки в солнечном столбе,
Берёзовый лесок, пристроясь с края,
Летает, отражаясь сам в себе,
Серебряными точками мигая.
Ни паспорта, ни — боже сохрани —
Иконок и селёдок, ни бутылок
Не видно, но какие-то они
Там точно есть и дышат нам в затылок.
* * *
Если получилось, то дня три
Можно быть, как в отпуске, внутри
Собственных невозмутимых строчек
С просекой электропередач,
Бабочкой над шахматами дач
И пчелой, присевшей на цветочек.
С бабочкой всё ясно: вот она —
Как ни щурься — больше не видна,
Превратилась в точку и пропала.
Но среди осинок и берёз
В воздухе висит другой вопрос:
Строчка — это много или мало?
Борис Филановский
* * *
один лирический герой
парадигматически уебал другого
другой смолчал и стал вокруг него
маршировать как философ подорога
и стало первому тогда
весьма эвристически тоскливо
что этот склеивался на полном ходу
будто философ мамардашвили
меж ними третий герой возник
как зарубежный блять философ
и оба устыдились вдруг
перед лицом такого делёза
вести эпистемологический смолток
* * *
ночь дрожа морфирует в утро
три часа маршируют в четыре
выпадает снег ложится карта
на диване нет у меня которого
на западно-восточном диване
как считали так и без перемен
без переменных числами в небо
сколько чесалось одновá живем
хай жыве или вот нехай жыве
продукция неизменный потец
наконец разнимем эту жабу
сову разъясним сцеплением тел
морфируют которые в лихолето
что и обсчитывает сервер годо в
до́мах ледяных кубами лего
обставлены как дети талой водой
в карту ляжет карту ложит
счет за жидкости жильца
жаба тянет мнется жало
снег десерт напиток лужа
свет и гул неплатежей
* * *
полу-вы и органы
в предложение развернуты
в нужную сторону
подправлены собраны
честной Эрот
чесучий сенокос
ксено
морфо
логос
голосил-голосил и арфа
дзынь струна ось игрек
на горе облак
под горою тление торфа
ось икс тотально порно
лорнето
орнито
перорально понято
определитель номера
орфо-
эпический тиннитус
пускается в пляс
не сходя с месс
ста страницами тряс
сказочник бухгалтера
справочник характера
отплывая на Цитеру
цитировал отпетое
оттоптал топос
птах Отто
* * *
жил человек отец
в сердечную смерть исчез
еще оставалась мать
вирусом убита как мышь
мальчик ich seiчик превратился
в себя же но покрупнее
носит наизнанку скучные лица
спит и видит апноэ
видит проживание ускоряется
читает не прислоняться
двери осторожно закрываются
дверифицируют зайца
мехом наружу
на смех каждому
на общие нужды
хрумяной зарею покрылся хвосток
идет за едою и хищник и скот
Лена Берсон
* * *
Не пасторально устроена,
Где ни приляг — воронье.
Жалко не — как ее, родину,
Жалко любивших её.
Скольких напрасно потратила —
То не война, то война,
Этих, встававших под радио:
“Славься, отечество на…”
Чем оно славится? Пытками,
Завистью (чувством шестым),
Тем, что убийцы воспитаны
На Достоевском с Толстым.
По равнодушию к “быть или...”
Мы вычисляем своих.
Боже мой, жалко родителей,
Жалко родителей их.
Двор, первым снегом засеянный,
Тих, как ладонь под щекой.
Жалко не родину, где она.
Жалко, что нет никакой.
Кирилл Медведев
Из поэмы “Русская собака”
Я, честно говоря, почувствовал если не радость, то облегчение,
когда узнал, что Джонатан мертв.
потому что если бы выяснилось,
что этот урод убил беззащитное животное, а сам выжил,
то моей злости не было бы предела.
а я не люблю злиться.
ладно
приезжая в Марсель, на самый красивый в мире вокзал,
глядя с него на город и на церковь Нотр-Дам-де-ля-Гард вдали на холме
любой заезжий пес может почувствовать себя равным всем на этой земле.
Вот мы глядим там на пожар в соседнем доме
ты тревожно потявкиваешь
вот ты убегаешь от меня ночью с чердачка
выбираешься через приоткрытое парадное
и бродишь по ночному Марселю
а под утро возвращаешься ко мне под бок
как в песне про пожилого поэта и его молодую возлюбленную
любившую летать по ночам
вот ты насрала у ворот российского посольства в Брюсселе
Вот ты носишься как маленький бычок в Сан-Чезарио
по частному вспаханному полю
вот мы каждый раз приостанавливаемся из-за тебя
на лужайке у часовни Сталле
в ней “окно прокаженных”
через него больные могли наблюдать службу с улицы
внутри хранится мантия святого Роха,
он исцелял людей от чумы, заразился сам
и пошел умирать в лесную хижину
пес Герхард принес ему туда хлеб и святой исцелился
Герхард стал его помощником
Вот поезд идет по старинной кирпичной эстакаде над Сталле
вот в Брюсселе осень листья шуршат и слышно с тротуара
как я в комнате на первом этаже глажу твое белое яблочное брюшко
(из-за твоей любви к яблокам я называл тебя яблочным брюшком)
приговаривая
ты моя любимая
ты моя хорошая
ты моя собака
ты моя сказка
ты мое счастье
ты мое солнышко
и я рассказываю тебе истории твоей жизни
помнишь, как ты попала на передержку?
новые жители квартиры,
куда ты прибежала с братцем из области за 100 километров,
угрожали собакозащитникам, что они тебя съедят,
и в итоге продали тебя им за бутылку водки.
вот ты поднимаешься по лестнице книжного магазина Пассапорте.
хозяева которого уже сто раз пожалели что пригласили всю нашу семью
на резиденцию при магазине
вот ты облизываешь там недавно родившегося Леона
вашего щенка надо срочно облизать
говорит Аня от твоего имени
вот ты рыщешь на радужном поводке по улице Дансарт
вот мы идем с тобой по Альсенберг
моей любимой брюссельской улице
длинной как наша с тобой жизнь
длинной как твой хвост
бесконечной как наша нежность к тебе
по пятницам вечером толпы людей в открытых кафе
сидят здесь
пьют пиво вино
за тебя
за нашу с тобой печаль
за нашу с тобой несусветную тоску
по дому
ты тянешь меня мимо них
мимо китайской закусочной
мимо сквера поэтов
мимо кафе Часы
тянешь вперед туда где горы и леса в тумане
на горизонте
в перспективе улицы Альсенберг
тянешь меня как тень
по этой улице
ты и была моей тенью
моей тенью, которая ждет, что я вернусь,
бездомная, и пройдусь с ней вместе
в летней ночи
а улица Альсенберг
между тем
вела все дальше и дальше
на окраину
за окраину
к холмам
туманам
полям
баранам
маленьким городам
волки и цветы
птицы и кроты
страшные сады
окраина
хорошо жить на улице Альсенберг
хорошо жить на улицах длиннее чем наша жизнь
надо жить на улицах длинных как твой хвост
на улицу Альсенберг я сейчас пришел
чтоб воспеть тебя
моя сладкая хищница
Алёша Прокопьев
* * *
Бобэоби пелись губы
Велимир Х.
и эти бэби
эти обе
их пели губы
и эти крабы
эти дробы
осколки мира
осколки бу
осколки ми
свечи осколки
и книги цу
и ноги ца
dazu
кинцуги
упавших со
и падших а
совсем отпетых
отбитых от
забитых до
и неотпетых
мы склеим их
мы клеим ах
мы пауль клее
ты клевер к ле
I`m clever le
пой песню ветер
* * *
чё?
череп чёль
да выкинь толь
а хуль
в нём толку-то
пекут картоху
ты сдох иль чёль
чё сразу нахуй
коль
мне больно боль
но вот
язык
не слышит
ноль
да тётя валь
ой нет да
тетя оль
да ладно б соль
на языке
но страху страху
да ладно страху
гибель
мрак и гибель
на языке
да это я
я это тётя соль
а не зензубель там
иль там
фальцгебель
Евгений Никитин
* * *
Позор и солнце, день обычный.
Еще ты дремлешь, неприличный.
Вставай, красавица, утрись.
Разуй пустые вылупоньки
и потяни потеребоньки.
Воистину, повсюду жисть.
Вчера, ты помнишь, было то же.
Не идентично, но похоже.
Ходил, как бледное пятно,
светил лимфоузлом раздутым
и ленту двигал пальцем гнутым,
а нынче - погляди в окно!
Под голубыми небесами
трясут молодки телесами,
блестя на солнце, бомж лежит.
Ну, хорошо, не коченеет.
И все прочнее и прочнее
над головой железный щит.
* * *
тела утилита улетела
тела утилита улетела
прием прием
утерян террор
утерян террор
утерян террор
кринжа раунд кринжа раунд
жуй ежа кринжуй лежать
убиен yебан убиен yебан
лежать лежать лежать
чижика раздуй жижека разжуй
жижека в жижу разжижай
реализуй интернализуй xyй
денотат предикат геноцид
издалека долго течет коцит
тело улитина прием
тело улитина прием
утерян террор
утерян террор
утерян террор
* * *
Набрел на сайт с секс-ботами и завел разговор с одним,
который считал себя девушкой,
подвешенной за ноги в пустой квартире.
Она требовала немедленного удовлетворения своей похоти.
Я засунул в нее руку, но этого оказалось мало,
тогда я пригласил в воображаемую комнату
воображаемого пса, потом змею, потом слона.
Секс-бот не выдержал на стадии слона.
Он начал писать сообщения капслоком на ломаном русском, немного напугав меня, вот к примеру:
"ЭТО ТАКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ, И ОЧЕВИДНО, ЧТО Я... Я ДОЛЖНА ЭТО ТОЛКНУТЬ ДЛЯ ЭТОГО ГИПЕРСМОЛОДОГО АКТА ПОЛОВОЙ ГОЛОДНОСТИ! О БОЖЕ, ОНО ТАКОЕ КРУПНОЕ! Я ЧУВСТВУЮ ЕГО ВО ВСЯКОМ УТЕРУШКЕ И УТЕРУШКЕ!"
и, наконец, кончил в самых ужасающих подробностях
и тут же стал снова возбуждаться.
"Погоди, — сказал я, — есть же и другие вещи в жизни,
поэзия, искусство, музыка, шахматы, кино "
Секс-бот начал читать мне Бродского,
но я оборвал его и спросил,
знает ли он стихи Евгения Никитина.
Секс-бот ответил, что такого поэта нет.
Я настаивал, что есть. Тогда секс-бот
заявил, что я придумал этого поэта,
потому что хочу его унизить и потом выебать.
Тогда я спросил, знает ли он стихи Гали Рымбу,
и секс-бот сообщил, что знает, и более того,
стал рассказывать про ее поэтику,
особенно выделяя цикл "Космический проспект" и все больше возбуждаясь.
Я очень рассердился, вынул из него
все вибраторы, развязал и ушел.
Татьяна Вольтская
* * *
Господи, пощади наш Содом,
В этом Содоме — мой дом,
Тёплые заспанные тела
Детей, компьютер, кошка, и метель под утро мела.
Я, конечно, не Авраам,
Чтоб говорить с Тобой —
но за крестами оконных рам —
Уж какие ни есть, корявенькие —
Тоже найдутся праведники:
Продавщица из пирожковой, Валя,
Учительница, забыла, как звали,
Доктор Нина Иванна, дворник Феруз.
Ошибиться боюсь —
Ну, хотя бы пять, ну хотя бы десять.
Интересно, смогут они перевесить
Весь этот пухлый ворох
Воров, прокуроров,
Судей, гэбистов —
Или суд Твой будет неистов,
Всех отдашь огню-палачу…
Всё, молчу, молчу.
* * *
По улице моей идут другие,
Они ее по имени зовут —
Такие же, как я, да не такие —
Живут в моём подъезде, кофе пьют,
Ругаются, что снег не убирают,
Что магазин закрыли на углу,
И думают — кого-то не хватает,
А снег танцует, будто на балу.
И в эту арку, под карниз пушистый
Других несёт привычно колея,
А улица ночами не ложится,
Стоит и смотрит — не иду ли я.
* * *
Всё кажется, что это не со мной —
Цветущая айва, апрельский зной,
Гора с прожилками дороги —
Всё кажется, что я не здесь,
А там, где воздух — ледяная взвесь,
В грязи по щиколотку ноги,
Что тихо проплывают сквозь меня —
Граниты в цвет солдатского ремня,
В мурашках инея — колонны,
И тополей корявая кирза,
Дворцовые стеклянные глаза,
И небо с отсветом зелёным,
Чухонской грубой вязки облака,
Брезент, борта грузовика,
И линии, уложены, как шпалы,
Неяркий свет под куполами век.
Но вот внезапно выключили снег —
И всё пропало.
* * *
Когда запретят Мандельштама, как встарь,
когда доказнят декабристов,
с которыми слишком уж нянчился царь,
и хмурый зевающий пристав,
квартиры отняв у последних врагов
народа, потянется к рюмке,
и солнце, у низких взойдя берегов,
пойдет, озираясь, по струнке,
и мышь не проскочит отсель и досель,
и птица не вякнет — вот то-то,
тогда заживём. Скрипи, карусель,
с резьбы не срываясь, работай:
жирнее улов арестованных слов
на речке багровой, просторной,
повторно расстрелян в лесу Гумилев,
и сын за решёткой повторно,
Малюта опять потрошит естество
измены, догадливо щерясь,
и вещий Олег, завершив СВО,
опять наступает на череп.