Поэтическая Башня. Вторая часть
Почти два десятка поэтов, живущих по всему миру, выступили на Пражской книжной башне в рамках поэтического фестиваля стихи_вне_себя. Предокрытие в Чешской национальной библиотеке, презентации книг и чтения офлайн и онлайн дали участникам и гостям Башни возможность услышать и увидеть любимых поэтов и познакомиться с новыми, убедиться в том, что свободная поэзия на русском языке продолжает развиваться, экспериментировать, жить. Мы собрали стихи, звучавшие на Башне, в двух публикациях. Во второй части — Сергей Гандлевский, Михаил Сухотин, Михаил Бордуновский, Евгения Лавут, Лиза Хереш, Евгения Вежлян, Вася Чернышёв, Игорь Померанцев и Ксения Букша.
Сергей Гандлевский
* * *
“Гав!” — из-за шкафа скажет стишок.
Как ты меня напугал!
Выпить рассчитывал на посошок,
а развезло наповал.
Радость моя в смысле старость моя,
стыдная жадность моя!
Кошки, собаки, враги и друзья,
лоси, улитки, семья!
Боже, сто лет человеку в обед,
к исчезновенью обвык,
в зеркале — вылитый дед-краевед,
из СНТ “Газовик”.
В детство впадаю и в рифму, и без,
радуга между ресниц,
будто вступаю в березовый лес
с определителем птиц.
* * *
“Soon it will be done troubles of the world…”
Телефон надрывался, я с места срывался
и летел на другой край Москвы.
Там весёлый народ собирался —
все они на сегодня мертвы.
Месяц май, зелень, диск 33 оборота.
По-английски пижонам охота
чернокожей певице подпеть
и одобрить классическим жестом
“Во даёт!”
Пой, Махалия Джексон, —
юность любит скорбеть.
И весёлая скорбь во главе восседала стола
и немыслимо низкую ноту брала,
оглашая дворы городские.
Но не больно-то верили те молодые
честолюбцы, красавицы, пьянь,
что, хотя дело дрянь,
но, как в песне поётся, и впрямь
“Скоро кончатся беды мирские!”
Михаил Сухотин
Михаил Бордуновский
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ЗБИГНЕВА ХЕРБЕРТА ПО ПАМЯТИ
1.
не мы возвращались на острова,
но нас возвращали:
дело в греко-латинских
рыбных костях
в общем кармане:
пуст февраль,
галечный пляж оскудел,
разрушены чайки
чтобы запомнить
вновь повторю:
у них изрезанные края,
а цвет палевый,
как будто на воду брошены
львиные шкуры
2.
ещё можно припомнить, что всякий раз,
когда мы наконец раздваивались в постели
ты приподнималась на локте к зеркалу —
убедиться в своей красоте
и кошка гоняла по полу
одну из бусин
разорванного браслета
что ж: можно припомнить
я и теперь
склоняю голову то к одному
то к другому краю овального зеркала:
пытаюсь поймать такой свет
чтобы стали видны в зрачках
годичные кольца
3.
мы уже обо всем условились
с господином Хватит
и господином Выдумывать
в преданном мире
как я и сказал
над пирсом разрушены чайки
ночью огни
прибрежного ресторана
заливают светом каменный столб:
он отбрасывает внятную тень
на мёртвых рыб
в слезящемся море
всего сложнее, конечно, пан Херберт
быть верным
тихий день предстоит
я полон вздохов
хожу по набережной:
скоро ещё наступит пора
писать эти бесконечные
in memoriam
14 февраля 2022
* * *
В мёртвых розариях они красны, как красны рули пароходов:
буквы Валенсия, Каннегисер, Каплан, Прищепка —
струпья мазута в русской тени графитной,
косо секущей труху в ящике букиниста,
подле слезящихся фруктов осени, на глазированной площади,
где углы полны боевыми слонами сентябрьского света.
Я нигде не далеко и не близко. Я неопалим.
Дюралевый иноземец, я срезан проспектом Свечения:
я забыл, но что я забыл? Мир везде одинаков.
В мёртвых розариях Гасдрубал Великолепный тоскует под пианолу,
в штате Юпитер — Вега, под ложным огнём астр-военнопленниц,
с прохладным мечом Великого Моурави на лбу,
и там, где Водой, Светом и Газом жонглируют акционеры,
и там, на земле Луна, которая задарма нам досталась,
а теперь морочит суставы ума полукруглой приманкой
с каплей солёного конденсата у южного полюса,
с водомерками и луноходами. Луна-иноземка,
вся сдающаяся в аренду, как история государства российского,
с телевышками и шарманщиками, умыта персидской
сиренью, под ничейным низколетящим флагом,
мёртвый розарий с белокровными дёснами,
нигде не далеко и не близко, как и ты,
и на деле никак не выглядит, как и ты.
На люминесцентных съездах парламентов, шта се зове Убиством,
с грифонами горнообогатительных комбинатов
шагает медная Эта Действительность в натовском маскхалате,
ходит Нотариальной Конторой, Кассой Взаимопомощи,
Водой Газированной в кварце, граните и яшме,
Столиками Кафе, Долькой Лимона,
начинённая кронами кедров, как жестянка фугаса,
треплется об искусстве на лакейском английском наречье,
“юнкерс” несёт её в город Бейрут, в Дубровник и Танжер,
к нефтеналивным терминалам юности, звёздочкам парацетамола,
а в мёртвом розарии осень, как запертый шкаф, ничего не Делает,
ничем не Владеет, и не знает ни слова по-русски,
вцепившись в поручни кровеносных путей, препарирует почву,
зелёным стеклом пароходов течёт под юрисдикцией лунного тяготения,
и островами правит, чьи имена — Кондратий Рылеев, Леонид Каннегисер.
Сентябрь 2025
Евгения Лавут
сон
я вижу пароход и мы на нем
стоим молчим кто кучно кто вдвоем
сжимая поводки и маленькие руки.
инструкции юристу и подруге
оставлены в комоде под бельем.
волна бежит подъемный кран скрипит
и мы тайком как будто кто-то спит
как в поминальном зале об убитом
друга друга спрашиваем: с кем они там
вернувшись выпьют, кто их навестит
* * *
заяц олень и лисица могут прийти
в любой момент и спросить ты еще не с нами ли
мы рядом с убитым ондатром там на пути
в лес и под камнем в реке тебе место заняли
маленькая весна там откуда ты родом
с грохотом сыпется в летнюю кофемолку
но не то у нас не спеши мы все время рядом
успеешь посадку побелку и барахолку
ничего не откладывай но и не торопи
не пакуй не оплакивай не постись не говей
за ежевичной изгородью стоим
ждем если что в царстве мертвой любви
Евгения Вежлян
* * *
...Какою-то пленкой покрыта
До собственных стылых корней
До Пушкина и Айболита
До синих вечерних теней.
Лишенная памяти смысла
Ритмично на кочках скача
Жила, но бессильно повисла
От-мучилась от-бормоча....
* * *
Можно бесконечно смотреть
Как напрягается, отдаваясь теплому ветру,
розово-дебелое тело пустыни в голубых прожилках теней,
как внизу бродят черные бедуинские овцы, звеня жестяными колокольчиками.
Можно смотреть, как плавает в упоительном воздухе мерцающий Иерусалим,
И можно даже думать о будущем —
Как ни в чем ни бывало.
Хотя будущего больше нет.
И нам это хорошо известно.
Но если долго всматриваться в даль
То начнешь видеть
Как в несуществующей, фвнтомной точке схождения всех осей и плоскостей,
Где осколки пространства торчат в разные стороны,
Как заградительные ежи,
Безвидная
безобразная
безликая
истекающая кровью
Война
Рожает войну
Война
Рожает
Войну
Война
Рожает
войну
Под пение муэдзинов
Под звуки иудейских и христианских молитв
На глазах у всех
Втайне
Незамечаемая никем
Бесстыжая
Голая как правда и смерть
Война
Рожает
Войну
Война
Рожает
Войну
Сгорает
В пламени этих родов
и снова
Рожает
саму себя
От начала времен и до этой минуты,
Когда я пишу стихотворение,
Неостановимо
Война рожает войну
Война рожает войну
Так редуплицируется ДНК мира.
Кто проведет секвенирование генома?
Кто сможет это остановить?
* * *
Нет никого
Есть только Бог кругом
И кто не спит, тот пристально внимает
Тот слушает, как он молчит молчит
И понимает, что не понимает.
И хочет спать, но не ложится спать,
И силится сказать, сжимая веки,
Что длится ночь,
Что дышат человеки,
Что Бог молчит,
И силится сказать...
***
Откуда музыка изъята
Такая речь
В глухой пыли
Летит летит по-над земли
Летит ракета нет граната
Как продолжение руки
Ракета безразлична речи
Гранаты зреют как стихи
И рук своих никто на плечи
Не предлагает никому
Вот такова у нас свобода
В ней нет ни выхода, ни входа
В ней тесно чувству и уму
В ней не сбываются слова
Но правды нет и выше тоже
Лягушкой красною Москва
В ночи мое позорит ложе
Железной лавой железой
Избыточной для сна и стона
Сухой рассыпчатой грозой
Приходит смерть из телефона
Она пока что не моя
Она всегда идет к другому
К его надышанному дому
Куском небытия…
ПОЛИФЕМ
<...> и глаз как смрадный рот,
Он поглощает тьму.
Он спит наоборот
он верит никому
а рот живет как глаз —
он видит белый свет
он различает нас —
там, где нас больше нет…
Глаз изрыгает звук
и запахом его
срастается земли любое вещество
Ни разума внутри
Ни внешней пестроты
но слово в нем горит
пустое слово “ты”
И тени в ярком “там”
Вместилища его
Относятся к вещам,
и — пленники его….
И каждый этих “ты” —
он сам себе тюрьмой —
Он внешние цветы
определяет тьмой
А после — выходя —
Разбрасывает мрак:
Свободы и дождя
Не знает беглый раб
Лиза Хереш
люди переходят на прозу, как на зимнюю резину
один раз, в заморозки, мне посоветовали это два
минорита. они шли до новой беларуской кофейни в жолибоже
они сказали найти тему и моего героя
мой герой — орнитолог и волонтёр люфтваффе,
чьё сердце остановилось во время охоты на птиц
сначала я пугаюсь и пробую иное
— написать про синий час в новой англии
но всё, до чего я могу дотянуться, это до десятка
сердец, стучащих в моём рту
до грамматики этого языка, разбухшего
как бумажная мякоть,
или другого языка, прошедшего
по мне, как ледник, в одно
воскресное утро в берлине
какие романы, когда
для меня слишком велик
домовый воробей в барбарисе,
его перья в терновом венке
социалистического пейзажа
мой герой — грембоцки,
заключённый освенцима,
помогает гюнтеру нитхаммеру
препарировать сойку,
схваченную впотьмах
ему кажется, что у неё ещё бьётся сердце
он думает о сердцах всех заключённых,
обливающихся чёрным снегом,
засмолённых горем
пропускающих шаги в вальсе
пишущих вязью книги
которые пишем мы, почему-то думая,
что делаем это за них
тема — органы, скученные в животе
как рыбы, то, как они болят и мучают
своих господинов
опухоли, ряска на озере
желудочков у тирана
артерии, что однажды решаются
на небольшое восстание
и пробивают воротам освенцима горло
Василий Чернышёв
* * *
Имя — бремя, и тяжело нести свои ноги.
Я говорю правду: опаздывает автобус.
Ночь горяча, нам крышка, сваримся заживо.
Имя две тысячи букв. Такое
не уместить ни в уме, ни во рту.
Буква сок вишни, буква пойманный жук,
буква след полумесяцем мокрый,
буква десятилетие, буква позор,
а главная буква… Впрочем, не пробуй запомнить.
Имя растет как киста. Слушай: в полночь
на бахче с треском лопнул арбуз.
И где тот слог, что сломает кэмэлу спину!
Имя помилуй мя, имя помилуй, ночь чересчур горяча.
Любишь напрасно, пора начинать войну.
Обруби провода, на двери завещание мелом,
ночью не будет автобуса, слышишь!
Тут и поляжем, грибами в пыльной осоке.
Речка! Что речка? Выкипит ночью.
Речка короче имени моего.
Пей мое имя, ешь мое мясо, вырастет новое завтра.
Имя бери под уздцы, собирайся: переезжаем.
В городе новом сживем со свету соседей,
я изучу секреты бильярда,
ты купишь себе босоножки.
Будет только восторг, восходящий изжогой,
пена блестящего моря, обжорство и нега.
Домыслы это. Имя — змея, обовьется по шее веревкой,
выдавит зенки во сне. Не уехать
из города, где имя твое электрический кабель, спортивный канат, шнурок на ботинках, нитка из кофты…
Даже вместо рыбьих кишок
здесь давно твое имя.
Игорь Померанцев
Соком луковицы
* * *
Думал на закате жизни подрабатывать ночным портье.
А что? Во-первых, бессонница.
Во-вторых, знание европейских языков,
включая украинский.
Но! Сказали, морщинистое “пожмаканое” лицо
отвадит гостей.
Согласен. И всё же:
не сидеть же без дела.
Вернулся в свой город.
Там на Центральной площади
всегда была общественная уборная,
она же сральня, она же пердонарий.
Что-то вроде мавзолея на Красной площади.
Да, городские шутники ещё со времён
Королевства Румынии
так и называй её Piața Roșie (Красная площадь).
Но я отвлёкся.
Да, вернулся в свой город,
но эту самую уборную,
на которую у меня были виды,
стёрли, затёрли, даже запаха не осталось.
И какую же работу предложила мне мэрия?
Место кладбищенского стороожа!
Мне… ночному портье…
со знанием европейских языков,
включая украинский!
* * *
Очень странно:
в этом доме почтовые ящики не закрываются на ключ,
фамилий жильцов на ящиках нет,
и все они пусты.
Значит ли это, что дом нежилой?
Я отправил себе на этот адрес открытку,
но она не дошла.
Мой издатель отправил на этот адрес
мою новую книгу,
но она не дошла.
Он водит меня за нос?
Или я ничего не написал?
Да, я люблю писать соком луковицы,
а после подносить свечу к бумаге
и проявлять стихи, как фотографии.
В мире написаны миллионы стихов
соком луковицы,
но к ним никто не подносит свечу.
Кажется, я отвлёкся.
Повторяю: в моём новом доме
почтовые ящики не закрываются на ключ,
и на них нет фамилий жильцов.
Значит, меня нет?
Значит, я человек-невидимка?
Вы меня видите (см. фото выше)?
Вы читаете это стихотворение?
* * *
В новом cтаром доме всё чужое,
но прикоснулся к щеколде в туалете
и почувствовал подушечками
отпечатки других пальцев
столетней давности,
фрейлин, фрау или пани.
Они приезжали сюда на воды
в платьях с заниженной талией,
чуть ниже колен,
или струящихся, свободного покроя для чарльстона,
шляпках-клош, с яркими парасолями,
и сразу стало уютней,
даже трогательней.
Где они теперь?
Вопрос риторический.
Да, к шпингалету.
* * *
После лекции
ко мне подошла молодая женщина.
Лекция была на тему
“Признания в любви в литературе”.
Я приводил разные примеры, от Сапфо:
Лишь тебя увижу-уж не в силах я
Вымолвить слова.
до Жана Жене:
“Раздев его почти догола, незнакомец ласкал его с благодарностью, даже, как показалось священнику, умиленно”.
Так вот, подошла молодая женщина и сказала:
– Простите, может, вам пригодится.
У меня был мужчина, он жил в другой стране,
но часто приезжал ко мне.
Мы встречались в гостинице.
Ну, я не могла пригласить его домой,
но это не интересно.
Так вот, я поняла, что он любит меня,
когда он вытащил из чемодана
два флакона духов, побрызгал на свои запястья
и спросил: “Какими мне душиться?
Я хотел спросить, какие это были духи,
но она опередила меня:
– Одни были пряный, настырные,
а другие — Dior Sauvage — робкие, неуловимые.
Да, а какие духи у вас?
Тайная жизнь комнаты в зеркале
* * *
Как у кого, но я заметил, старость,
моя, по крайней мере, началась с зубочисток.
Я стал обращать внимание, есть ли
в ресторане зубочистки.
В одном спросил прямо (по-английски),
можно ли мне зубочистку (toothpick)
и глупо пошутил, что это будет мой десерт
к их отменном стейку.
Мне принесли одну (!),
и больше я туда не ходил.
Зато в другом ресторане на берегу Эльбы
я заметил стаканчик с зубочистками в уборной.
Я оценил намёк:
мол, ковыряйся в уборной,
чтоб других не стошнило.
Могу дать адрес.
Но, в общем, я стал экспертом в этом вопросе:
деревянные зубочистки, хоть и острые,
но легко ломаются и застревают.
Зубные нити (флоссы) не ломкие, но слабые.
Читать об этом неприятно?
Да, а писать, думаете, приятно?
Но я о проблеме экзистенциальной:
о старости.
Пока рано?
Так отложите зубочистки на потом.
* * *
Прошло пятьддесят с лишним лет
и я вернулся к ветхим дневникам отца.
Когда-то я искал в них слова обо мне,
но вот сегодня бросилась в глаза запись:
‘Разлюбил зеркала. Особенно зеркало в ванной,
особенно утром. До чего же гадкое. Прежде я их не замечал,
но теперь уверен, что они меня всегда замечали, следили
за каждым шагом и жестом. И выследили’.
(январь 1969). Это послдений год его жизни.
Понимаю тебя, отец, теперь понимаю,
хоть и сменил дюжину ванных.
В детстве обожал комнаты смеха,
себя длинноного, пузатого, яйцеголового.
Взрослым не мог оторвать глаз
от зеркал на картинах голландцев:
в этих зеркалах протекала
тайная жизнь комнаты,
а сама комната становилась залом
с двухстворчатыми окнами в свинцовом переплёте
и видами на осколок неба или
клочок сада.
Вот эти стихи тоже с видом
на прошлое, на осколок жизни
рядом с отцом, то ли шалфейно-зелёный,
то ли бледно-жёлтый.
* * *
Однажды она призналась,
что боится, что он умрёт в объятиях.
Он засмеялся и сказал,
чтобы она забыла о его возрасте
и сосредоточилась на другом.
Но, подумав, пришёл к выводу,
что её страх небезоснователен,
поскольку первого прикосновения хватало,
чтобы его земная жизнь завершилась,
а небесная продолжилась в созвездии Девы
или Райской Птицы.
На всякий случай он вычитал,
что существует всего лишь 88 созвездий
и стал экономить объятия.
Но снова-таки выяснил,
что есть другие межзвёздные образования
(туманности, спиральные рукава галактик и т.п.)
и перестал мелочиться,
стал расточителен,
в общем, вёл себя как растратчик.
* * *
Эти стихи я написал в Киеве в 1975 году.
НЕОТПРАВЛЕННОЕ
А что касается Николая Георгиевича,
то его уже нет. Умер в декабре.
Ему сделали операцию на глаз, он очень волновался,
так как на другой глаз ему сделали давно и неудачно,
и он прожил три месяца и от сердца умер. Не могу.
Жила интересом. С Нового года начинала собираться
к поездке в Полтаву. Приезжали — всё свободное время только мне. Гуляли целый день.
Вместе обедали в облисполкомовской столовой.
Накупит подарков целый воз. А в последний раз лето было дождливое, так мы встречались на переговорной станции.
Как будто вызова ждали, а сами смеялись исподтишка. Преданный, даже с собой в дорогу колбасу давал, докторскую.
После операции не мог писать сам, так диктовал внуку,
внук же и мои читал.
С тех пор не езжу в Полтаву.
С тех пор ничего себе не покупаю, ни на грош,
из одежды.
Она сидит, сжав авторучку. Ей зябко.
Ей не понадобится конверт
и загодя купленная марка.
С ампулой в воротнике
* * *
Во время войны в Англии, Германии, России
голубей сплошь и рядом приговаривали к высшей мере наказания
по обвинению в шпионаже или даже подозрению.
Уж не знаю, как приговор приводили в исполнение:
травили ядом, но каким
Кукурузой с амидопирином,
внутривенными уколом снотворного?
Или вручную, с хрустом, писком, всхлипом?
Голубятников щадили, хотя и отправляли на каторгу.
Интересно, что голубятники
никогда не предавали своих выкормышей,
хотя были патриотами соответственно
Англии, Германии, России.
Да, некоторые голуби были уличены
контрразведчиками,
но голубятники и от них не отрекались,
несмотря на неопровержимые улики.
* * *
Позвонили.
Подошёл к двери, спросил кто там.
Раздался голос Карела Готта.
Он пел ‘Где твоё, пташка, гнёздышко?’
на немецком языке
‘Wo ist dein Nest, kleines Vöglein?’.
Я открыл. На пороге стояли два амбала.
— Выбрасывали пустые бутылки
в мусорную урну на улице Т.Г.Масарика?
Один из них достал из портфеля две бутылки.
Я посмотрел на этикетки: Rioja Crianza (2016)
и Valpolicella Ripasso (2018).
Я спросил, как меня нашли.
Другой, улыбаясь, сказал:
— По отпечаткам пальцев.
Вы у нас в базе данных.
Следуйте за нами.
Из портфеля снова раздался голос Карела Готта.
Кукушка, кукушка, сколько мне сидеть?
* * *
Не удивился, подойдя к двери банка,
табличке ‘Закрыто’.
Огляделся по сторонам:
прямо на тротуаре лежали несколько мужчин
с дымящимися висками
и мозгами наружу, похожими на расколотый орех.
Ну и ну, подумал я.
Но вспомнил, что на доре двадцатые годы
прошлого века, и что я в Германии,
а у меня нет ни ампулы в воротнике,
ни парабеллума.
‘Я слышал, ты поднял на себя руку’, —
писал Брехт.
Нет, это позже, это про беженцев.
Но это мы тоже проходили.
* * *
Отец с того светав посылает
подкасты медицинского характера:
‘Старость начинается с ног’,
‘Кровать не должна ассоциироваться с бессонницей’.
Зря.
Ноги пока носят.
Бессонница переменная.
Кровать ассоциируется с воспоминаниями о любви.
Что бы послать ему в ответ?
Ну не мои же стихи:
ещё обидится за рифму.
Может, песню?
Он вот эту любил:
‘Чому я не сокіл, чому не літаю?’.
Ксения Букша
* * *
На станции сухой травы и снега
Бараны, кости, камни, тени.
Идет наш поезд выше солнца.
Бряцает маслом и металлом.
Я пить хочу. Все родственники вышли
и остаемся только мы с ребенком.
Мы мерзнем на весенней лавке.
Сжимаемся и спим.
Наш поезд выше солнца.
На станции сухой бараны, кости, тени.
Бряцает маслом и металлом.
Гармошкой лязгает.
Все родственники вышли
И остаемся только мы с ребенком.
Я пить хочу. Бараны, камни, кости.
Лабазы мертвые, дороги, синий свет.
Но выше солнца только снег.
Последних станций мерзлые охапки.
Сжимаемся и спим.
Нам поздно выходить.