Вскрытые сердца, личное и государственное и полупрозрачный черный дрозд

Марина Диденко. Ком в горле. Друкарський двір Олега Федорова, 2026

В сегодняшнем обзоре будет немало сборников рассказов, историй и дневниковых записей. Начну именно со сборника Марины Диденко, все эти годы живущей в Харькове (и пишущей о нём), видящей тревоги, прилёты, и разрушения, которые несёт война. Так что перед нами действительно “проза о войне”, как это указано в аннотации, хотя и “рассказанная языком кухни”.

Тамара Ивановна лежит на лестнице с проломленной головой и вся в крошках печенья. А на поминках чем теперь людей кормить, непонятно, не голодными же им быть, хоть и война, и всё это.

Сборник построен на сочетании рецептов и историй из жизни — вовсе не автодокументальных, как можно было бы ожидать, но абсолютно фикциональных. Однако при ближайшем рассмотрении и рецепты оказываются самостоятельными рассказами со своими смыслами и аффектами, а приготовление еды превращается в предельно физиологический процесс, обнажающий механизмы насилия, переходы целого в фрагментированное, живого в мёртвое. Даже когда война не упоминается в тексте Диденко, она ощутима на физическом уровне, щедро демонстрирующем разъятие плоти и катастрофическое выгорание эмпатии. Я бы сказала даже, что это настоящая проза ПТСР, где боль — это новая норма. До такой степени, что, кажется, уже не больно. И ощущения не вернутся. Хотя Диденко иногда всё же устает от неизбывности жестокости и смерти и указывает на проблески чего-то там в конце тоннеля. 

Сердца вскройте и вымойте из них всё, что там внутри: кровь-любовь, всякую ерунду сердечную. Небольшим молоточком отбейте сердца с обеих сторон. Залейте их соевым соусом и лимонным соком, посолите, поперчите и оставьте. Всё пройдёт.

Рецепты и следующие за ними истории в этой книге связаны именно общим чувством беды, ставшей гулким и смертоносным фоном для обычной жизни, очень бытовой и бедной. Герои Марины Диденко — самые обыкновенные люди, чаще всего с незатейливыми профессиями и стремлениями. Их жизнь проста и сложна одновременно. Никто не обещал им счастья, но война отобрала то немногое, что приносило радость и смысл, оставив лишь право на выживание. Или не оставив. И в этом моменте, когда героев и вместе с ними читателей должно вот-вот захлестнуть отчаяние, включается особое умение Диденко переключить регистры, уйти от реализма и трагизма происходящего, добавить абсурда и чёрного юмора, который не смешной, но юмор. А это значит, всё тот же свет в конце тоннеля.

Разобрать самогонный аппарат, вылить брагу, выполоть табак. Предложить переезд ужу и быть отвергнутым. Сесть в поезд и долго смешно рассказывать попутчикам, как полгода провёл один в лесу, каждый вечер напивался и дружил с ужом. Хохотать до слез, вытирать щеки тремя уцелевшими пальцами. Приехать домой, устроиться дворником, не искать и не просить ничего хорошего. Не любить никого. Вместо хлеба есть тюльпаны — по две штуки.

Виктор Вахштайн. Смонг. Изд-во книжного магазина “Бабель”, 2025

Виктор Вахштайн — социолог, декан одного из факультетов Шанинки, публичный интеллектуал и иноагент. Выход этой книги стал событием не только литературным, но и в некотором роде общественным. 

Книга совмещает два больших сюжета. Во-первых, автобиографический, репрезентующий биографию автора как деятельного сотрудника высшей школы в России, иногда по воле случая превращающегося в кого-то вроде наблюдателя на выборах в Албании; затем как успешного социолога, попавшего вместе с вузом под каток репрессий ещё до февраля 2022 года и вынужденного бежать из собственной квартиры через ход на крышу; наконец, эмигранта, успевшего пожить с одним рюкзаком в нескольких странах (среди которых была Украина) и осевшего в Израиле, где случилось 7 октября. Во-вторых, сюжет интеллектуальный, распадающийся на множество микросюжетов, как бы усвоенных автором из книг, нередко заимствованных из мировой истории и очевидно приведённых по аналогии или откровенно переработанных под нынешние реалии. 

Один французский философ придумал идею “послежития” (survie). Когда все умерли, но не заметили этого, продолжив и после смерти выполнять свои рутинные рабочие обязанности. Впрочем, у уехавших и у оставшихся такое состояние протекает по‑разному. Первых описывает Филип Дик, вторых — Стивен Кинг.

Так что на этих страницах соседствуют Теодор Шанин (как один из старших друзей/собеседников автора) и Кеплер, Наполеон и Салазар, Ханна Арендт и Екатерина Шульман. А новейшая российская история, развивающаяся по сценарию смонга, то есть разрушительного цунами, подсвечивается самыми разными и отнюдь не банальными аналогиями (даже если они связаны с Третьим Рейхом). Впрочем, еврейские и израильские пласты в книге Вахштайна тоже ощутимы, и здесь автор с упоением погружается в наблюдения за бытом и нравами. 

Если рассуждать литературно, то у Вахштайна-писателя, столь увлечённого моментами из собственной жизни (он выстраивает автомифологический каркас), приводящего исторические анекдоты и не забывающего, что всякий рассказ украшает пуант, в анамнезе, без сомнения, Довлатов. Но в общем и целом все эти истории, собранные вместе, сплавляющие воедино академические знания социолога и яркие побывальщины, и есть авторский вариант культурной рамки для цунами большой истории, смонга, как и заявлено в заглавии книги.

У немецких танкистов в Северной Африке был ритуал: перед боем они проезжали по куче верблюжьего дерьма. На удачу. Узнав об этом, англичане стали такие кучи минировать. После третьего подрыва Роммель принялся сурово бороться с этим суеверием среди подчинённых. Тогда англичане начали на заминированных кучах оставлять отпечаток танковой гусеницы, чтобы “обезопасить” их в глазах немецких танкистов.

Стандартный упрек фрейм-аналитикам от этнографов: почему нельзя просто изучать ритуалы как повседневные практики, не искать у них двойного дна?

Стандартный ответ фрейм-аналитиков: не мы заминировали это дерьмо.

Алиса Ганиева. В Буйнакске немного нервно. Fresh Verlag, 2025

Для Алисы Ганиевой, получившей некогда премию “Дебют” за книгу “Салам тебе, Далгат!”, роман про Дагестан, не новость, а, скорее, ожидаемый шаг. А памятуя о заветах старого “нового реализма”, течения в прозе 2000-х, внутри которого Ганиева была заметной фигурой, можно смело предполагать, что новый роман будет более-менее реалистическим. И вроде бы всё оно так. История о разведённой жительнице Буйнакска, матери-одиночке, которой в её тридцать лет не мешало бы выйти снова замуж, да и жених почти нашелся, приехав с работ на “новых территориях”, на первый взгляд, выглядит как сущее бытописательство, погружение в специфическую среду, этакий сплав из традиционного, постсоветского и новейшего российского, влияющего на быт и, самое главное, на то, что у людей в головах. Однако история оказывается намного сложнее личной драмы в специфическом контексте. Ганиева дает героине историческое образование, и оно позволяет видеть шире, чем остальным жителям Буйнакска, чей горизонт сформирован бытом, локальными традициями и нарративами российской пропаганды, особенно когда дело касается истории Кавказа или новейшей войны в Украине. Героиня с такой оптикой способна отстраниться от происходящего и зафиксировать, например, ползучую исламизацию, точнее, шариатизацию республики, отнюдь не ведущую ко всеобщему процветанию, но неизбежно — к угнетению женщин. Или механизированный абсурд работы “конторы”, шьющей дела на всякого, кто дал повод заподозрить причастность к панкавказскому движению, апологетике кавказской Горской республики. А чтобы стать подозреваемой достаточно, например, сходить на историческую лекцию в местный музей... 

Так или иначе роман имеет политические пласты, и особо стоит заметить, что действие его развивается в каком-то недалёком будущем, но расклады с войной и властью там даны скорее намёками.

И хоть я часто слышу про похоронки, и даже свадьбы кругом всё больше траурные — без музыки и без мавлида, потому что кто-то из родни новобрачных уже завёрнут в ковёр и зарыт или даже просто пропал без вести и останки его растащены бродячими псами, — или заочные, где невеста кукует одна-одинёшенька, а жених ей машет рукой по видеосвязи откуда-то с зоны боёв, всё равно не замечаешь, что где-то там идёт война. И все плачут по своим, мол, не хочет никто войны, мол, это им сверху велели вставать под ружье, и никто не признаёт, что сами и виноваты, что сунулись полоскаться в чужой крови в другую страну, и вовсе они не герои, а маньяки, убийцы, мародеры, насильники.

Ваня Чекалов. Одиночество. Freedom Letters, 2025

Новая книга писателя и культурного журналиста Ивана Чекалова построена нарочито прихотливо. Рассказы из современной жизни вправлены в квазиисторическую рамку пьесы “Кай Марций”, действие которой происходит в Древнем Риме, хотя спустя некоторое количество страниц становится очевидно, что перед нами что-то вроде Post aetatem nostram Бродского и прошлое не такое уж прошлое, а скорее настоящее со всеми вытекающими. Сюда же добавляются метатекстовые “Примечания к сцене”, снабжённые всякий раз письмом сына Кая Марция к возлюбленной Лукреции (в виде поэтического экзерсиса), а также некоторыми писательскими инсайдами о том, как идёт работа над текстом о стеклянном парке ВДНХ. Вся это многожанровая мозаика обозначается в аннотации как роман, и в этом есть определённая логика: не сюжетная — сюжетов здесь много, но сверхсюжетная. То есть перед нами действительно роман об одиночестве, но это одиночество имеет множество нюансов и оттенков — всё-таки героев с собственной историей здесь много и все они, даже самые простые — например, сторожа и работницы гостиниц, — оказываются способны на острое переживание, ощущение, эмоцию. В общем, что-то совершенно органическое для человека, не запечатанного в кокон равнодушия. Отсюда, из установки на переживания, лиризм этой прозы, заставляющий вспоминать как минимум Юрия Казакова и молодых шестидесятников. 

Крайне лиричен в том числе релокантский автофикшн, спрятанный среди прочих историй не до такой степени автобиографичных, и снабжённый фотографиями Вены, похожими на стоп-кадры из кино режиссёра-эстета. 

Ну и рамка с Римом и Каем Марцием, конечно, неслучайна. Она создает антитезу лирическому настроению рассказов и напоминает о том, что история и предлагаемые ею обстоятельства подчас сильнее человека. Впрочем, кажется, потому и стоит полноценно жить чувствами. Этакое эпикурейство во время чумы.

Если остановиться посередине дороги, замереть недвижно и выдохнуть; если при этом опустить плечи и веки и посмотреть сквозь веки на солнце; если услышать в дрожании рук мерцающий туман одиночества, то окажется, что из всего цветущего и дышащего, прозрачного и просвечивающего нет исключений, всё слитно, и лишь исполнители и слушатели меняются друг с другом местами.

Анастасия Вепрева. На сохранении. Лайвбук, 2025

Ещё одна автодокументальная проза, которую было бы сложно назвать автофикшном из-за неочевидности фикционального элемента, но притом она вполне вписывается в общий тренд разговоров о персональной травме, столь любимых именно автофикшном. 

Героиня книги ждёт ребёнка, потому плотно коммуницирует с медицинскими учреждениями, и эти коммуникации превращаются в настоящее испытание, реалити-квест, предлагающий две несовместимые задачи, первая из которых — сберечь себя и ребёнка, вторая — сохранить человеческое достоинство. Питерский роддом при этом — система, заточенная на отчуждающее функционирование. Холодная, местами хамоватая бюрократическая машина. И единственное, что спасает человеческую психику в предложенных условиях — выстраивание горизонтальных связей: по крайней мере, в палатах стараются друг другу помогать — если не действиями, то разговорами. Да и медицинские работники — не голые функции. Ну или не все из них. Так что живая жизнь оказывается везде, и перед нами всё-таки не лагерная проза. 

С другой стороны, авторка, вооружившись дневниковым письмом и бытовой оптикой, отслеживает изменения, происходящие в теле и в собственном существовании, которое тревожаще выходит из-под контроля. И вот — художница и писательница, одна из соавторов книги “Коммуналка на Петроградской”, превращается в заштатную обитательницу больничных пространств, где её символический капитал не стоит ничего. Ей остается только, вооружившись чем-то вроде этнографического метода, принимать на себя роль включённой наблюдательницы и перерабатывать травматический опыт через письмо. 

И всё же финальный аккорд в книге — само рождение сына, болезненное, через кесарево, но спустя непродолжительное время смещающее самоощущение пишущей с минуса на плюс. 

Становится дико больно, как будто мне ломают ребра, я ору, что не могу дышать — я реально не могу дышать, но хирурги не обращают внимания, только медсестра пытается меня отвлечь, пока я, ворочаясь, окончательно не запутала свои волосы в один большой колтун. Потом мне что-то приносят, и это что-то пытается сосать грудь, но только немного полизывает, и его уносят. В этот момент говорят, что вся боль уходит и забывается от осознания рождения, но я уже уверена, что они пиздят, ведь я злопамятная и всё помню. И в данный момент, хохоча, хирург куда-то перемещает мой кишечник, а его коллега размышляет, какую рассаду лучше брать для дачи. В конце зашивают и перекидывают на каталку на живот, везут в реанимацию, там опять перекидывают — на спину — и оставляют.

Дарья Апахончич. 12 или 13 историй. Éditions Tourgueneff, 2025 

И снова автофикшн от питерской художницы-феминистки, но в этот раз героиня — с мощным акционистским бэкграундом, что не может не отражаться на содержании и форме книги. 

Дарья Апахончич — участница большого количества уличных акций, самая известная из которых, вероятно, антивоенное феминистское выступление “Рожай мясо” — с окровавленными “младенцами”, которых группа активисток принесла к военкомату. Из книги можно узнать, что в пелёнках на самом деле находился подкрашенный соевый фарш, что совершенно не меняет смысла перфоманса, но даёт представление о том, как готовятся такого рода мероприятия. И самое интересное здесь именно сочетание: подготовка, проведение акции и реакция государства на произошедшее. 

В предуведомлении к книге авторка пишет: “Моя книжка про то, как личное встречается с государственным, о том, как это нелепо и пугающе, о синяках и шутках, остающихся после этих встреч”. Акций будет не одна, и реакция тоже обязательно случится. По крайней мере, не обойдётся без обысков, иноагентства и, разумеется, эмиграции с двумя детьми в Тбилиси ещё в 2021 году. И где-то в середине книги попадётся жирный фрагмент про преподавание русского как иностранного разновозрастным студентам из стран Азии и Африки. Оно тоже не пройдёт мимо личного как политического и политического, ставшего личным. 

Что касается формы книги, то, разумеется, она максимально свободная. Заявленные рассказы — на деле абсолютно живые, непринуждённые и не лишённые юмора истории сразу обо всём: детстве на Камчатке, морозном Петербурге и пищащих майских жуках в Батуми. Правил здесь нет настолько, что поэт Северянин обзывается Северяниновым, сказка превращается в рекурсию на тему, что такое вульва, а плашка иноагента порождает расширенный текст-перфоманс. Да и сама книга представляется мне очередным перфомансом — спонтанным, свободным, точно свидетельствующим о времени. 

Книга помимо прочего снабжена шикарными рисунками авторки.

Недавно я встретила подругу, а её тоже уволили из института, где она работала. Я спросила, за что её.

А она говорит: “За перформанс с кокошниками, украшенными фаллосами”.

— Ох, — говорю, — и что они тебе сказали?

— Они сказали: “Ну, вы же понимаете!”

— И как, ты понимаешь?

Она говорит:

— Нет, ничего не понимаю.

— И я не понимаю, обнимемся, сестра.

Наталья Авдеева. (Не)вовремя мама. Shell(f), 2025

И чтобы закончить с автофикшном — ещё одна книга, ещё один роддом и роды с помощью кесарева, к тому же в юном возрасте. Забеременевшая в шестнадцать лет героиня вынуждена отказаться от занятий балетом и выбрать для себя другую жизнь. Это осевое событие в книге Натальи Авдеевой, построенной на кружении, как бы собирании самого ценного из того, что осталось в памяти: отношений с матерью и бабушкой, смерти бабушки, будней балетной школы, просто будней с теплым, приручённым бытом, потому что вещи — это то, что делает мир понятнее и защищённее, а места, где обитаешь (в книге много ламповой, предельно обжитой Москвы), становятся частью тебя, и с этой частью больнее всего прощаться в эмиграции. И всё-таки главная драма книги — отношения с телом. Все круги ведут сюда.

Сегодня на консультациях у гинеколога мне постоянно предлагают заморозить яйцеклетки. Намекая на мой возраст. Из этого я делаю вывод, что моё положение не особенно изменилось за последние двадцать лет. Из беременной малолетки, которая не вписывалась в одни социальные рамки, я выросла, переросла и теперь не помещаюсь в какие-то другие нормы. Если я решусь родить ещё одного ребёнка, меня будут называть старородящей. Получается, что всю свою жизнь я пытаюсь запихнуть руки в зашитые карманы.

Казалось бы, всё уже понятно, но книга Авдеевой — автофикшн, мастерски ткущий сеть ассоциаций и аналогий. Это не только мемуар, предполагающий репереживание всего того, с чем не хочется прощаться, а если и хочется, то запустить соответствующий процесс не всегда в силах пишущей.  “(Не)вовремя мама” — еще и собрание фактов, самых разнообразных, которые происходили в прошлом или в 2004 и 2005 годах, когда развернулась история с беременностью героини. Занимательность, под соусом которой всё подается, уравнивает полёты в космос, дело ЮКОСа, сериал “Дикий ангел”, смерть Сьюзен Сонтаг, славянскую традицию сообщать матери о начале месячных, основание YouTube и даже зал Ротко в лондонской галерее Тейт. И конечно, книга не обходится без множества аналогий. В том числе литературных. Вот, к примеру, широко известная история одной нобелевской лауреатки. 

В 23 года из вчерашней примерной студентки Анни неожиданно превратилась в “девушку в отчаянном положении”. Врач выдал ей родовой сертификат, но она порвала его и решила, что бы ни случилось, сделать нелегальный аборт.

Леонид Шваб. Панические рассказы. Сам ты Юпитер. Издательство книжного магазина “Бабель”, 2025

Ну и в финале что-то эскапистское и модернистское. Леонид Шваб — поэт, одна из ключевых фигур поэтического движения, получившего название “новый эпос”, но к эпосу имеющего опосредованное отношение — разве что поэзия авторов этого движения более повествовательна, чем поэзия многих иных. А потому, кажется, нет смысла разводить поэзию и прозу Шваба — они сделаны по одному лекалу, только строчки в столбик в этой книге растянуты в строчки по ширине книжной полосы.

На деле перед нами компендиум микроисторий, написанных в ковидное и военное время, и наделённых обманной сюжетикой, потому как ничто в книге не разворачивается линейно и тем более в рамках обыденной логики. То есть сюжет намечается, формируя определённые ожидания, но тут же прерывается, уступая место иной сюжетике. Предметы сменяются иными предметами, предельно далёкими от первых, персонажи — другими персонажами, несопоставимыми с предыдущими, действия — никак не связанными с ними действиями. Эту прозу хочется возвести к алогизмам Хармса, которые имеют значение сами по себе, вне развития повествования или авторского замысла. Но всё же истоки её, так часто уводящей от российских реалий, стоит искать у европейских сюрреалистов с их галлюцинаторной образностью и встроенным парадоксализмом. 

Автор с ходу предупреждает: “— только вымысел, ни одного слова правды (увы, не сразу, но нарушил); — ничего не приукрашивать (нарушил с первого дня и далее нарушал, не останавливаясь)”. И игра в тотальную зыбкость, протеичность становится основным принципом этой книги, местами, впрочем, создающей мощные лирические эффекты.

Мёртвый Джон Ф. Кеннеди высаживает орхидеи в воображаемом садике, компост парит, одиночество выжигает душу. Полупрозрачный чёрный дрозд ходит кругами рядом, покоя нет, но и сомнений нет.