“Я почувствовала, что происходит что-то глобально неправильное”. Интервью с журналистами BBC Ниной Назаровой и Святославом Хоменко о книге “Краденое детство”
Необычный по нынешним временам дуэт Святослава Хоменко и Нины Назаровой: украинец и россиянка, политический журналист и бывшая редактор отдела путеводителей “Афиши”, а сейчас, без сомнения, главный знаток в теме похищенных Россией украинских детей. Оба работают в BBC и написали в соавторстве о насильственной передаче детей из Украину в Россию множество статей. Для своей книги “Краденое детство”, которая только вышла в издательстве “Медуза”, они выбрали несколько самых характерных историй и подробно поговорили с их героями. Журналист Илья Азар расспросил Славу и Нину о том, зачем Россия депортировала детей, какого эффекта они ждут от книги и для кого они её писали: для россиян или международного сообщества.
— Почему вы решили написать книгу именно про похищенных украинских детей?
Святослав Хоменко: В Украине вышло уже довольно много книг про разные аспекты войны, в том числе про опыт жизни в плену или в оккупации. Все это в Украине уже и осмысленно, и переосмыслено. Но когда Нина позвонила и предложила написать книгу, опираясь на наши статьи об украинских детях, у меня не было ни копейки сомнений, что это новаторская идея!
Прямо сейчас в Украине пишутся ещё две книги о детях, но мы были первыми. Теперь нужно, чтобы украинское издание [нашей книги] вышло побыстрее, хотя тут от нас уже мало что зависит.
Для меня работа над этой темой была чем-то сравнительно новым, потому что вообще-то я политический корреспондент. Я пишу о Зеленском и о мирных переговорах и всегда не очень жаловал социальные темы. Но вот эта тема показалась мне суперинтересной и важной.
Нина Назарова: Когда я в апреле 2022 года услышала про вывоз украинских детей в Россию, то сразу почувствовала, что происходит что-то глобально неправильное. У журналистов так бывает, когда они сразу понимают, что тема будет очень важной.
Но тема похищенных детей ещё и эмоционально меня очень затронула. Это ведь не то, чего ты ожидаешь от войны. Понятно, что Бучу ты тоже не ждёшь, безусловно, но обстрелы и невинных жертв — да.
А того, что детей, например, будут разлучать с родителями на блокпостах и увозить в Россию, я не ждала. И меня поразило, что так можно делать. В истории семьи Лопаткиных детей силой увезли в оккупированный Донецк, а дальше чужие люди стали там решать, достаточно ли у них хорошие родители, чтобы вернуть им детей, или недостаточно.
Это меня по-человечески потрясло и эмоционально я в это очень вовлеклась. Я несколько лет занималась прицельно этой темой, ровно потому что мой мозг взрывался и взрывался.
— Приведи, может быть, ещё пример?
Нина: Я помню, что прочитала в новостях в сентябре 2022 года, как оккупационный глава города Изюм сказал буквально следующее: дети оставлены на вторую смену, с ними все хорошо, они одеты, обуты, скоро начнут учиться, это мы передаём родителям детей из Изюма и Балаклеи.
И я поняла, что родителям детей, которые уехали в лагерь в России, никто не звонит и не рассказывает, как там их дети. А просто какой-то хмырь передаёт через РИА “Новости” им информацию, что дети остаются в России, хотя я не думаю, что они читают РИА. У меня в этот момент, честно говоря, волосы встали дыбом и я задумалась, как вообще такое может быть. Так что я всю дорогу шла за своей эмоцией.
— Большинство депортаций произошло в 2022 и 2023 годах, а у нас сейчас 2026-й год. Почему вы не написали книгу раньше?
Нина: Мы дописали её в 2025 году, а дальше уже — издательский цикл.
Вообще вокруг проблемы украинских детей очень много мифов. Начиная от того, что Россия все делает хорошо, документы даёт, заботится о сиротах до того, что она всех детей поголовно отдала в приёмные семьи и поменяла всем имена и фамилии. Последнее происходит, но не в огромных масштабах.
Моя задача была в том, что показать, что именно произошло на примере конкретных детей, обрамив это документами и цифрами.
— Вы ожидаете от книги какого-то эффекта? В начале книги Святослав пишет, что надеется привлечь к теме внимание.
Слава: У нас шведское издание вышло в феврале этого года, болгарское в ноябре, есть русское, в ближайшем будущем будет финское и украинское.
Если бы мы написали книгу года полтора назад, то было бы может и хуже, потому что как раз сейчас линия фронта стабилизировалась, и пришло время говорить о других темах.
Например, о том, как мы оказались в такой ситуации с детьми и что мы можем сделать. Возможно, в связи с тем, что нет особых новостей о войне кроме разных заявлений Трампа, наша книга получит больше внимания.
— Насколько ваша книга — это уникальный текст, а не переработанные статьи с сайта BBC?
Нина: Истории, которые лежат в основе книги, были опубликованы в ВВС, но они, очевидно, были расширены, дополнены, обрамлены контекстом, и мы отдельно говорили с героями для книги.
Слава: Это как таблица умножения и учебник математики. То есть таблица умножения — сама по себе законченная история, и все там правильно написано, но благодаря учебнику математики ты понимаешь, что эта таблица умножения — часть очень большой истории.
И да, мы написали с Ниной целый ряд статей об этом, но каждый раз — я понимаю, что Илье Азару этого не понять — были редакторы, которые их резали. И каждый раз срезали и то, чем бы мне всё-таки хотелось поделиться. Всегда есть какие-то детали, которые для статьи, возможно, и лишние, но они добавляют новых сюжетных линий, каких-то ответвлений.
И я очень рад, что эта книга стала возможностью прирезать все это обратно.
— Мне не хватило в книге ощущения присутствия. Даже показалось, что вы не были ни в одном из описываемых мест и ни с кем вживую не разговаривали. Я понимаю, что в Россию никто из вас попасть не может, но Слава же, наверное, мог куда-то съездить в Украине?
Нина: Мне кажется, это оскорбительно!
Слава: Оскорбительно, да. Я три раза ездил в Балаклею к семье Усиков.
Нина: А я буквально была свидетельницей воссоединения семьи Лопаткиных!
— Но это незаметно! И ещё: я понимаю, что это нон-фикшн, но не нужно ли было добавить художественности?
Слава: Я согласен с тем, что там мало художественности, но с моей стороны это было абсолютно сознательно. Ведь если про Усиков я мог написать прекрасную, цветистую наррацию о том, что они думали и чувствовали, какими на вкус были макароны, которые ел Богдан в Анапе, то про Власовых у меня и близко не было такой детализации.
И я очень боялся этой диспропорции — что у меня будет одна красочно выписанная история и совершенно сухая другая. Вот почему я сдерживался, чтобы не было перекосов.
Нина: И мы даже из-за этого слегка ругались, потому что в какой-то момент я поняла, что Слава начал совсем засушивать текст. Я партизански с этим боролась: приходила в Google Doc, смотрела последние правки, находила удалённые Славой описательные куски, возвращала текст к предыдущей версии и шла жаловаться нашему редактору.
Что касается меня, то во-первых, это мой первый опыт книги, и, возможно, дальше я художественно осмелею. Во-вторых, я люблю быть именно журналистом, то есть я не существую в своих текстах как действующее лицо. Но при этом [хороший] журналист умеет писать так, чтобы было понятно, что хотел сказать автор, без прямого проговаривания, и мне кажется, здесь это тоже получается.
— Так сколько было депортировано из Украины детей? Известная цифра в 700 тысяч ведь включает в себя всех, кто въехал в Россию, в том числе с родителями, в том числе тех, кто потом уехал в Европу или обратно домой.
Нина: Да, те люди были поставлены в условия, когда им пришлось из родных городов и сел переезжать в страну-агрессора. Это не было добровольной миграцией, но, наверное, в строгом смысле слова депортацией тоже нельзя назвать, потому что они физически выезжали сами. Другое дело, что они были к этому принуждены самой войной и тем, что Россия на них напала.
Украинский сайт “Дети войны” даёт актуальную цифру более двадцати тысяч похищенных детей по версии Украины, но Россия много раз отрицала сам факт депортации. Когда-то Россией назывались цифры, которые были несопоставимо меньше — около двух тысяч с лишним вывезенных сирот в 2022 году, также называли число детей, которые удерживались в лагерях отдыха, тоже больше двух тысяч. Мне в 2023 году представители Львовой-Беловой говорили, что не понимают, откуда украинцы взяли число двадцать тысяч, но они никогда не называли своё.
И я думаю, это потому что Россия сама толком не понимает, сколько она детей депортировала. Можно посчитать детей, которые ездили в лагеря, но истории Вероники Власовой или детей Лопаткиных посчитать гораздо сложнее, и никто, кажется, специально этим не занимается.
— А вы сами о скольких похищенных детях точно знаете?
Нина: Я знаю десятки имён, в том числе те, которые не попадали в прессу.
Слава: Вообще родитель книги номер один — это Нина Назарова, а я — родитель номер два.
Нина: Слава кокетничает!
Слава: Ну, в Балаклее я добыл список вывезенных “на отдых” детей, поэтому технически я тоже знаю несколько семей, у которых дети оказались в такой ситуации же, как Богдан Усик, но я всё-таки занимаюсь больше политическими темами обычно, поэтому тут верим Нине.
— Если похищение детей — это больше про 2022 и 2023 годы, то остались ли сейчас родственники, которые активно пытаются вызволить детей из России?
Слава: В рамках стамбульских переговоров в 2025 году украинская делегация передала список из 340 детей российской делегации, хотя, как я понял из разговоров, могли передать и 8 тысяч. Но по переданному списку они знали с точностью до дома, где эти дети находятся.
Я из этого делаю вывод, что такие истории есть. Ещё из того, что примерно раз в несколько недель дети возвращаются. В апреле было огромное мероприятие в Киеве, посвящённое возвращению, и там человек из СБУ сказал прямо: “Сейчас, чем меньше мы говорим о том, как мы возвращаем детей, тем нам легче их возвращать”.
Потому что сейчас все решается в индивидуальном порядке, какими-то сложными переподвывертами, через Катар. Я так понял, что кто хотел и мог вернуться сам, уже так или иначе вернулся.
Нина: Ответ на этот вопрос знают благотворительные организации, которые занимаются возвращением детей из России в Украину. И они знают текущие кейсы. Многие дети, которые были вывезены, например, из Мариуполя, где были, по выражению Львовой-Беловой, найдены в подвалах, до сих пор находятся в России. Их не вернули.
Ещё сейчас очень много едут детей в Украину с её же оккупированных Россией земель. Это новый разрез этой проблемы, ведь детей физически никто не вывозил, но территорию оккупировали, и дети хотят домой к родственникам, но это тоже сложно. Я знаю от правозащитников, что Россия чинит очень серьёзные препятствия при попытке, например, бабушки с внучкой выехать в Украину к маме, которая там живёт.
— Переходим к более философским вопросам. Прочитав книгу, я так и не понял, зачем вообще Россия похищала детей. Для чего ей ещё 20 тысяч украинских детей, если в России и так миллионы своих?
Нина: Это хороший вопрос, учитывая ещё и то, что в России хватает и своих сирот. Их там около 30 тысяч.
— Ладно ещё территория, хотя и её у России полно, это всё-таки в имперской логике понятнее. Но дети-то ей зачем?!
Слава: Слушай, а почему в Крыму, как только его аннексировали, сразу начали делать дороги? Негде что ли дороги в России делать?
— Ну это как раз понятно! Затем, чтобы аннексированное население подумало: “Как хорошо, что нас забрали себе. Вот и дороги теперь будут новые, видите, какая Россия классная!” Но сюда, мне кажется, этот пример не подходит…
Нина: У меня есть два ответа на этот вопрос. Первый в том, что дети — это очень хороший инструмент для пропаганды. Россия настаивает, что занимается спасением детей, что их вывозят из-под обстрелов, и вся эта история с быстрой выдачей гражданства преподносится как бонус, ведь дети сразу получают бесплатные медицину и образование.
Это очень хорошо, мне кажется, продаёт войну собственному населению, оправдывает её в его глазах. И трогательных репортажей о сиротах, о том, как большая, добрая Россия “спасает” детей, государственными СМИ снималось в первое время очень много.
Вторая версия — такая: Путин ведь отказывает Украине в праве на существование, на собственную государственность, поэтому Россия как пылесос всасывает в себя в том числе и детей, русифицируя их всеми возможными способами. Так проявляется её имперская сущность.
Слава: Я не знаю, я не русский, и мне сложнее об этом судить. Но, во-первых, если Путин утверждает, что нет никакого украинского народа, то может он так и приводит реальность в соответствие со своим мировидением? Если русифицировать всех украинских детей, то через какое-то время никаких украинцев не будет.
А во-вторых, чтобы не было бердянских партизан. Восьми-девятилетние дети же видят, что синий-жёлтый флаг меняют на российский и через четыре года, как в советской книжке “Дети-герои”, начинают поезда под откос пускать. Вот чтобы таких “детей-героев” не было — взрослые-то более рациональные — нужно просто русифицировать всех детей. И раз это удобнее делать подальше от линии боевого соприкосновения, то вывозят в специальные лагеря.
Нина: Я не люблю делать обобщения, но если говорить про тысячи детей, которые выехали на отдых в летние лагеря и там остались, как Богдан Усик, на месяцы, то хочется сказать, что Россия просто не любит нести ни за что ответственность.
ООН признал факт удержания детей в лагерях нарушением законов войны, потому что это длящееся разделение семей. Россия, как воюющая страна, имеет обязательство по международному праву как можно быстрее организовать воссоединение семей. Она ведь могла сказать: у нас есть проблема, давайте этих детей посадим в автобусы и довезём до Беларуси, где всех передадим родителям. Но нет, они говорят: “Пожалуйста, приезжайте сами из Украины за вашим ребёнком”.
И это становится проблемой родителей. Потом уже подключились украинские организации, которые стали, например, нанимать автобусы, готовить матерей морально и помогать им деньгами. Вначале же одна семья в Балаклее продала автомобиль, чтобы иметь возможность вернуть своего ребёнка домой.
— У вас в книге написано, что до решения Международного уголовного суда (МУС) тема детей мало кого интересовала даже среди журналистов и политиков. Вам кажется, многие воспринимают то, что вы описываете, как военное преступление или это кажется незначительным сюжетом на фоне того, что люди продолжают гибнуть от бомбардировок? Может, кстати, и в Украине на этом фоне тоже это воспринимается как что-то менее важное?
Слава: Когда появился ордер МУС, то на фоне одинаковых новостей об этой войне, это был “бах”, новый аспект того, что происходит! Конечно, хотелось бы, чтобы мы об этих детях вспоминали каждый день и чтобы они не сходили с адженды, так сказать. Но сейчас быстро забывают даже про больше пятидесяти погибших стариков в школе в Камышевахе, по которой целенаправленно били авиабомбами.
Хочешь ты этого или не хочешь, новости о войне все равно уходят на второй план, к огромному сожалению. На мирных переговорах говорят о перемирии и о будущем: какие будут гарантии безопасности? Как контролировать перемирие? Столько вопросов, что до детей просто с трудом доходит очередь.
И с одной стороны это очень больно и очень жаль, но, с другой стороны, мы должны признать, что мы живём в мире, в котором сложно искать справедливость. Эта тема сейчас, к сожалению, второстепенная. Мы это можем понять, наверное.
Нина: Первая часть вопроса была о том, считается ли это военным преступлением. Да, в марте этого года ООН впервые назвала депортацию Россией украинских детей преступлением против человечности. То есть сама квалификация, мне кажется, не ставится под сомнение.
— Но я не про ООН и закон — это понятно, а про людей. Кто-то кроме МУС и правозащитников разве возмущается этой проблемой?
Слава: Да устали уже об этом кричать за последние годы. То, что Россия сделала с украинскими детьми, — это за пределами добра и зла, это больше, чем военные преступления.
Можно спорить геноцид это или не геноцид, но то, что об этом украинцы не кричат на каждом шагу значит только то, что это уже настолько глубоко в подсознании, это настолько очевидно, что об этом и говорить не стоит.
Иностранцы же, которым я говорю, какую книжку я написал, просто не верят, что так может быть. Не верят, что есть методички, которые позволяют сделать из украинцев россиян. И если люди не кричат на каждом шагу, что это преступление, что так нельзя, это не значит, что это не преступление и что так можно.
— Меня до сих пор удивляет, что МУС выписал ордер на Путина только за похищение детей, а не за Бучу, не за ежедневные обстрелы украинских городов, не за прицельные атаки на инфраструктуру. Чисто обывательски мне кажется, что если ребёнка убьют — это всё-таки хуже, чем если он окажется в приёмной семье.
Слава: Есть же ордер МУС за нанесение ударов по гражданским объектам и причинение чрезмерного случайного вреда на Шойгу и на Герасимова.
— Но не на Путина.
Слава: Это как Аль Капоне сел за налоги. [По детям] база для доказывания самая простая. Путин и Львова-Белова просто сели и на камеру рассказали: “Да, мы системно крали украинских детей. Да, мы насильственно давали им российское гражданство. Да, мы чинили препятствия для того, чтобы они вернулись на родину. Да, мы этим гордимся”. Это явка с повинной.
Конечно, многим бы хотелось, чтобы Путина обвинили не только в депортации украинских детей. Но доказать причинно-следственную связь между “Калибром”, который тут недалеко [от меня] снёс два верхних этажа дома и убил десять человек, и Владимиром Владимировичем Путиным, будет сложно. В европейском и любом суде Путин выйдет и скажет: “Я не отдавал конкретное полётное задание этому ‘Калибру’”. Нет. А вот по детям отдавал, чему есть миллионы свидетелей. Поэтому я с этим окей.
— Я из этого решения МУС узнал, что такие действия с детьми — часть определения геноцида. Раньше считал, как например бывший вице-премьер Украины Ирина Верещук, которую вы цитируете в книге, говорит, что это “незаконно и подло”, а геноцид считал массовым убийством людей. Вот как когда хуту убивали тутси в Руанде.
Слава: Ну, это тогда определение геноцида от Ильи Азара.
— Ну, это обывательское определение. Мне кажется, все примерно так это и понимают.
Слава: Но в “Википедии” есть определение [Рафаэля] Лемкина, который после Второй мировой войны сформулировал юридическую концепцию геноцида. Он говорит, что геноцид — это преднамеренное уничтожение национальной, этнической, расовой или религиозной группы в том числе путём насильственной передачи детей от одной человеческой группы в другую. Кто я такой, чтобы спорить с Лемкиным?
— Я и не предлагаю спорить, просто меня это удивило. Я раньше не знал точного определения геноцида.
Нина: Я, когда стала как журналист заниматься этой темой, то узнала, что похищение детей попадает под определение слова “геноцид”.
— Вот!
Нина: Я не понимаю, что ты от нас хочешь?
Слава: Я — политолог и знал это определение со старших курсов университета. Но на самом деле я понимаю, что хороший международный юрист может оспорить, что это геноцид. Поэтому мне как украинцу, как политологу, как автору этой книги, абсолютно все равно, геноцид это или нет.
И я понимаю, что с точки зрения доказуемости геноцид доказать значительно сложнее, чем преступление против человечности. Вот ракеты, которые во многом бесконтрольно летят на жилые кварталы в Харькове. Это военные преступления или преступления против человечности? Да мне все равно. Это плохо. За это должно быть наказание. Больше так нельзя. Просто так нельзя.
Главное не потерять распознавание чёрное-белое, добро-зло. Увозить, красть детей — это плохо. Невыборочно обстреливать города — это тоже плохо. Специально выбивать энергетику — это тоже очень плохо. И какая разница, как мы это назовём.
Наверное, это слишком идеалистично, но очень бы хотелось, чтобы в войнах будущего такого не было. Чтобы на примере этой войны все увидели, что нельзя так. Это просто за пределами добра и зла. Просто больше так не делайте. А как вы уже будете это называть, какая разница?
— Есть в книге цитата Путина, который отвечая на претензии про детей говорит: “А что делать с детдомами и сиротами, которые оставались на Донбассе и которых никто не забирал домой”. Понятно, что тех, у кого есть родители, надо было им передавать и не требовать, чтобы они сами приехали, но сирот-то надо было вывозить?
Слава: Вообще-то не надо было нападать на Украину!
— Это понятно! Конечно!
Слава: Я не приемлю такую постановку вопроса!
— Ну а как надо про это говорить?
Слава: У тебя грабитель входит в дом, убивает хозяев, убивает собаку и думает: “Забирать мне столовое серебро или оставить? Ну нельзя же просто так бросить”. Нет, это неправомерный вопрос совершенно. Это как спросить: “Перестали ли вы пить коньяк по утрам?” Не-не-не-не, я отказываюсь от самой формулировки этого вопроса. Они напали на чужую страну и спрашивают: “А что нам было делать с их детьми?” Ну реально! Не нападать на чужую страну! Все, точка!
— Понятно, что не нападать, но к сожалению, это произошло. Надо было детей оставлять под обстрелами?
Слава: Хорошо. Окей, если не знаешь что делать, то вывози детей из зоны боевых действий, дальше безопасным способом отдаёшь их Украине, ведь у них есть украинские свидетельства о рождении. Россия же сделала из них трофеи.
— Вот хороший ответ!
Слава: Да и тот был хороший!
— Но у читателя из России могут такие мысли возникнуть: “А чего такого-то, мы же спасём их, в Украине ведь тоже бомбы летают, вон в Камышевахе сколько людей погибло, так что в России дети целее будут”.
Слава: Не знаю, но из Алешек больше людей в Украину выехало, а детей ты просто вывозишь и говоришь, что теперь они живут в Новосибирске. На каждом этапе этого пути были развилки, и Россия ни разу не выбрала развилку, которая была бы более человеческой или соответствующей международному праву.
— Думаете, россияне прозреют, если прочитают вашу книгу?
Слава: Мне кажется, что если в 2026 году они до сих пор думают, что кто-то кого-то спасает и Россия права, то им никакая книга не поможет. Я очень далёк от мысли, что какие-то люди, которые поддерживают политику Путина прочтут нас и скажут: “Да, Хоменко и Назарова правы, а Путин и Львова-Белова не правы!” Ну конечно, нет! С другой стороны, у них едва ли появится возможность прочитать её.
Нина: А мне как раз кажется, что если человек в принципе готов читать такую книгу, то она вполне может на него повлиять, раскрыть глаза на факты или мысли, с которыми он до этого не сталкивался. Я в этом смысле оптимист и думаю: что если человек открыт этой теме и готов прочитать о том, что не укладывается в его картину мира, то вполне возможно, что благодаря книге его картина мира, как минимум, сильно усложнится и он не будет думать, что все что делает Россия — хорошо.
— А как вы видите читателя своей книги? Кто это?
Нина: Книга издавалась с помощью StraightForward Foundation, чья миссия — выпускать книги о России, которые объясняют, что происходит в стране, международной аудитории. Вот и наша книга с одной стороны на конкретных эмоциональных примерах, а с другой стороны, четенько и сухо на широком контексте объясняет, что происходит с детьми.
Но Слава говорил, что книгу читали его украинские коллеги. Что они сказали, Слава?
Слава: Сказали, что ничего супернового не почерпнули из неё, но впечатление о системности и масштабности этого явления она даёт. Но я писал книгу не для россиян или тем более украинцев, которым я ничего нового не скажу, моей задачей было обратиться к остальному миру.
Чтобы люди, которые не могли прочитать наши с Ниной статьи на сайте BBC, могли ознакомится с проблемой системно, и если в приличном обществе они услышат про украинских детей, то скажут: “Мы всё знаем, нам Хоменко и Назарова всё рассказали”. И если когда-нибудь будут собирать деньги на возвращение или реабилитацию украинских детей, то они помогут. И с путинферштеерами аргументировано поспорят.
— У вас в книге есть про индоктринацию украинских детей в России, а тебя, Нина, индоктринация российских детей в России волнует? Это никто геноцидом не назовёт, но это гораздо хуже по последствиям, ведь тут речь идёт о миллионах детей…
Нина: В нашей главе про индоктринацию мы пишем, что была и есть точечная индоктринация, направленная на вывезенных из Украины детей, но помимо этого все российские дети тоже сталкиваются с ней, и это чудовищно.
Мне кажется, что индоктринация в России — это вообще огромная и не исчерпанная тема, и отдельную книгу о ней ещё нужно написать.
— Слава, каково тебе было написать совместную книгу с россиянкой? Ничего, что ваши фамилии стоят рядом на обложке? И как к этому относятся в Украине?
Слава: Вот издадим по-украински — узнаем, как относятся. Угадать реакцию украинского общества на что-либо сложно. Но вообще у меня жена русская (журналистка проекта “Система” Елизавета Сурначева — Прим. авт.). Я регулярно печатаюсь на сайте русской службы BBC. Так что у меня нет такого ужаса: “Сейчас моя фамилия окажется рядом с фамилией русского человека! Что же делать?!”
Мне кажется, что в данном случае то, что мы оба — хорошие журналисты, перевешивает то, что у нас паспорта разных цветов. Жаль только, что Нина не знает украинский и мне пришлось самому переводить всю книгу на украинский.
— Ты там мог такое напереводить, а Нина-то и не узнает!
Нина: Я доверяю Славе.
— И это правильно!