“Это книга об эмиграции не только и даже не столько в пространстве, сколько во времени”: Яков Клоц о новом сборнике “Зачем мы здесь?”
В Tamizdat Project вышел сборник текстов первой русской эмиграции (1920–1930 годы) о самой себе, составителем которого стал филолог Яков Клоц. Книга открывает серию об эмиграции как историческом и антропологическом опыте — за ней последуют книги русскоязычных авторов последующих волн.
В сборник вошла эссеистика межвоенного периода: речи, доклады, открытые письма, фельетоны, полемика — тексты, многие из которых с 1920–1930-х годов не переиздавались. Среди авторов — Бунин, Цветаева, Тэффи, Ходасевич, Гиппиус, Газданов, Набоков, Шкловский, Адамович, Поплавский. Тексты расположены хронологически и сопровождаются комментариями. В книгу также включены и отклики на некоторые из них — чтобы передать резонанс, который они вызывали в эмигрантском сообществе.
Мы поговорили с составителем Яковом Клоцем о книге и серии:
В сборнике собраны тексты с рефлексией о состоянии эмигрантской литературы в 20-30-е, сто лет назад. Почему возникла идея издать этот сборник именно сейчас, кроме хронологических причин? По какому принципу устроен выбор авторов и текстов?
Этой книгой мы открываем серию, посвящённую “антропологии” разных диаспор и позволяющую всмотреться как в универсальность, так и в индивидуальность этого исторического и одновременно личного опыта. Возможно, первой книгой такой серии должен был бы стать сборник публицистики эмигрантов из Германии 1930-х годов, чей опыт сегодня представляется, в известном смысле, ещё более созвучным антивоенной эмиграции из путинской России, чем опыт первой русской эмиграции сто лет назад. Тексты немецких авторов о жизни вдали от родины, “давшей миру Гёте и Шиллера”, но несмотря на это погрузившейся в фашизм, могли бы предложить современному русскоязычному читателю необходимый инструментарий для осознания собственных мыслей и эмоций после полномасштабного вторжения России в Украину.
Первой книгой серии могла бы стать публицистика эмигрантов из стран Восточной Европы, Кавказа и Средней Азии, состоящих не только в диалоге, но и в конфликте с эмиграцией из Российской и “советской” империй начиная с девятнадцатого века.
Наконец, несомненной точкой отсчёта политической эмиграции из России остаётся если не князь Андрей Курбский, бежавший от опалы в Литву и переписывавшийся оттуда с Иваном Грозным, то Александр Герцен — дедушка русского тамиздата, для которого эталоном и союзником в борьбе с николаевским режимом была польская эмиграция, продолжавшая вдохновлять и первую (впрочем, почему же “первую”), и последующие волны русской эмиграции, и диссидентов в России.
Тем не менее мы решили начать эту серию книгой, с которой сегодняшний русскоязычный читатель, как нам кажется, сможет выстроить наиболее личные отношения — вопреки (или благодаря) столетней дистанции, отделяющей его от авторов, чьи тексты собраны здесь под одной обложкой. Серия будет продолжена, в том числе, книгами русскоязычных авторов-эмигрантов последующих волн: второй (военной, или “немой”), третьей (советской, или еврейской), четвёртой (постсоветской, или “колбасной”) и нынешней — пятой.
Неудивительно, что русская эмиграция всегда была занята вопросами политики, продуктом которой она и являлась. Возможно, однако, что это неуклонное стремление определить свою историческую миссию (“мы не в изгнании, мы в послании”) препятствовало осмыслению эмиграции как экзистенциального опыта и состояния. Задача эта была, как водится, возложена на литературу, которая с ней прекрасно справилась. Но за пределами художественной прозы и поэзии опыт эмиграции так и остался, по большому счету, не отрефлексированным. Этим отчасти объясняется и наш выбор жанра — эссеистики как аналитического медиума, позволяющего сфокусироваться на личном, индивидуальном опыте в контексте истории, но отличающегося от дневников и особенно воспоминаний, нередко выполняющих в эмиграции скорее терапевтическую, чем аналитическую функцию. Кроме того, в отличие от западных литературных традиций, эссеистика для русской литературы — по-прежнему относительно новый жанр (иногда его путают с очерком), и если эмиграция — по определению всегда новый опыт, то именно новые формы необходимы, чтобы его адекватно отобразить.
Кроме эссе в книгу вошли и другие тексты, жанр которых можно определить как публицистику: речи, доклады и выступления, открытые письма, фельетоны, полемика. Жертвуя строгостью жанра, мы решили включить в книгу два сатирических фельетона Тэффи, чтобы показать, как та же тема преломляется в иных жанре и стиле.
Все авторы так или иначе отвечают на заглавный вопрос, споря между собой в едином повествовании, вновь ставшем актуальным через сто лет. Тексты расположены в хронологическом порядке (за исключением случаев, когда строгая хронология, на наш взгляд, препятствует логической последовательности высказываний на ту или иную тему). Все тексты печатаются по первым публикациям в эмигрантских (а иногда и советских) изданиях с сохранением некоторых особенностей печати тех лет (но не старой орфографии), а не по вариантам, вошедшим в позднейшие сборники или собрания сочинений. Впрочем, многие из вошедших в эту книгу эссе с 1920–1930-х годов не переиздавались. Кроме основных текстов “первого ряда” мы публикуем и отклики на некоторые из них, чтобы передать резонанс, который они в своё время вызвали в эмигрантском сообществе. Каждый текст сопровождается комментариями, в которых не только впервые раскрываются многие реалии, но и приводятся обширные цитаты из других источников, относящихся к теме, но не включённых в основной корпус текстов.
Какие основные мысли в рассуждениях авторов Вы бы выделили? И какие из них кажутся применимыми к сегодняшней ситуации, а какие — только или в основном к периоду, когда эти тексты были написаны? Почему?
Книга “Зачем мы здесь? Первая русская эмиграция о себе (1920–1939)” посвящена межвоенному периоду, когда вопрос, позаимствованный нами у Георгия Федотова и вынесенный в заглавие, стоял наиболее остро, а поиски ответа на него зависели от множества личных и исторических обстоятельств. За двадцать лет между Первой мировой войной и началом Второй политическая самоидентификация эмиграции, а вместе с ней и практические задачи радикально трансформировались: на смену “Миссии русской эмиграции”, провозглашённой Иваном Буниным в 1924 году, придёт осознание собственного фиаско как “государства без территории”, каковым эмиграция ещё недавно себя ощущала. В 1932 году Федор Степун переформулирует “Задачи эмиграции”, перенеся акценты с политики на культуру, где достижения эмиграции оказались, несомненно, значительнее. А летом 1939 года, в предпоследнем выпуске журнала “Современные записки”, который закроется после начала войны, Юрий Рапопорт возвестит о “Конце Зарубежья”, указав на утопическую природу эмигрантского самосознания, формирующегося в отрыве от родной географии (“вне места”, в “не-месте”), связь с которой со временем становится все менее реальной, а само понятие дома и перспектива вернуться — все более иллюзорными. Какие процессы в России и за границей задавали развитие этой динамики? Что сообщает нам сегодня опыт первой эмиграции, когда вопрос “Зачем мы здесь?” уже опять не звучит риторически?
Это книга об эмиграции не только и даже не столько в пространстве, сколько во времени — из прежнего в настоящее, притворяющееся будущим. Прежде чем пересечь географическую границу, будущий эмигрант пересекает границу психологическую внутри (или через) себя, иногда и вовсе не задумываясь об отъезде — или сознательно отказываясь от него. Физической эмиграции, как правило, предшествует эмиграция внутренняя, гораздо менее заметная внешне, но, очевидно, гораздо более массовая и даже глобальная, не знающая — в прямом смысле слова — границ. Для большинства авторов этой антологии внутренняя эмиграция была не просто первым, но и необходимым, обязательным шагом к отъезду, побуждавшим задуматься о правильности выбора.
Мы надеемся, что эта книга найдёт своего читателя не только среди тех, кто обнаружил себя в эмиграции и продолжает искать этому опыту объяснение, но и среди тех, кто сделал другой выбор, — ведь смысл вопроса “Зачем мы здесь?” зависит от обстоятельства места. Не ставя перед собой задачу на него ответить, мы задаём этот вопрос, чтобы связь между теми, кто оказался “под чуждым небосводом”, и теми, кто, как Ахматова, остался “тогда с моим народом”, не прекращалась.