Погибла поэтесса Рене Николь Гуд

В Миннеаполисе агент ICE (иммиграционная полиция  администрации Трампа) застрелил поэтессу Рене Николь Гуд (Маклин). Ей было 37 лет, она была матерью троих детей.

В 2020 году Гуд получила премию Academy of American Poets Prize за поэму “On Learning to Dissect Fetal Pigs”. Публикуем два перевода этой поэмы от Дмитрия Кузьмина и Дарьи Серенко.

Изучая препарирование свиных зародышей 

Я хочу назад мои кресла-качалки
солипсические закаты
звуки прибрежных джунглей — терцеты цикад 
пентаметр тараканьих мохнатых ног

я сдала библии в благотворительный магазин
(засунув их в мусорный пакет вместе с кислотной гималайской соляной лампой, — такие 
библии-после-крещения, выхваченные из мясистых рук уличных фанатиков, упрощённые для чтения библии-паразиты):

лучше всего я помню химический глянцевый запах
страниц учебника биологии, он выжигал волоски в моих ноздрях,
а на потных ладонях оставалась типографская краска

среди обрезков луны в два сорок пяти ночи
я сижу и повторяю:

рибосома
эндоплазматический 
молочная кислота
тычинка

в IHOP на углу Пауэрс и Стетсон-Хиллс
я выписываю и повторяю
пока все это не застревает во мне 
где-то там, куда я не могу указать — 
может, в моём животе
может, между толстой кишкой и поджелудочной
там где течёт жалкий ручей моей души

теперь это – моя линейка, с которой я подхожу ко всему,
жёсткая, расслаивающаяся, оставляющая занозы – от приобретенного знания, знания, которое раньше было тканью, приложенной к воспаленному лбу

могу я просто оставить и то, и другое? эту ненадежную веру и университетские курсы, язвящие с задних рядов

но теперь я не могу поверить,
что Библия, Коран или Бхагавад-Гита заправляют мне длинную прядь за ухо, как это делала мама, и что с их губ слетает на выдохе «оставь место для чуда»

всё, что я теперь понимаю, капает с подбородка на грудь
и сводится к одному:

жизнь — это всего лишь
место встречи
яйцеклетка и сперматозоид
как часто
насколько успешно
и что умирает в пути

(Перевод Дарьи Серенко)
 

Обучаясь препарировать свиные эмбрионы 

я хочу обратно мои кресла-качалки,

солипсистские закаты,

звуки прибрежных зарослей, то бишь терцины цикад и пятистопник волосатых лапок тараканьих.

 

я посдавала библии в комиссионку

(умяла их в мешок для мусора вместе с кислотной лампой гималайской соли —

библии для новообращённых, выхваченные на углу квартала из мясистых рук зилотов, выхолощенные, легкоусвояемые, паразитической породы):

 

лучше помню запах скользкой резины от глянцевых картинок в учебнике биологии; они обжигали мне волоски в ноздрях,

 

и соль с чернилами оставалась у меня на ладонях.

 

под обрезками луны в 2.45 учу и повторяю:

 

рибосома

 

эндоплазматический

 

молочная кислота

 

анаэробная выносливость

 

в IHOP на углу пауэрс и стетсон-хиллз

 

затверживала и записывала, пока оно не проложило путь себе и не застыло где-то, я уже не знаю, где, возможно, у меня в кишках —

 

возможно, там-то, между поджелудочной и селезёнкой, сочится мизерный ручеёк моей души.

 

вот линейка, по которой я теперь ровняю всё; с царапающими углами, трескающаяся от знания, которое ложилось прежде влажной тканью на воспалённый лоб.

 

можно я оставлю их обеих? эту нетвёрдую веру и эту университетскую науку, ухмыляющуюся с задней парты

 

 

теперь я не могу поверить —

 

что библия, коран, бхагават-гита скользят по длинным волосам мне за уши, как мамина рука когда-то, и выдыхают: «дай в жизни место чуду» —

 

всё нынешнее понимание стекает с подбородка мне на грудь и сводится к тому, что:

 

жизнь — это просто
 

яйцеклетка и сперматозоид
 

и где они встречаются
 

и насколько часто и удачно
 

и что при этом умирает.

(Перевод Дмитрия Кузьмина)