Разговор с Кириллом Кобриным о переиздании “Свободного философа Пятигорского”

В этом году в издательстве Common Ground вышло переработанное издание книги “Свободный философ Пятигорский”, которую составил писатель и эссеист Кирилл Кобрин. Иван Мартов и Андрей Гелианов поговорили с Кобриным о том, как он узнал о Пятигорском и написал ему письмо в Лондон, как завязалась их переписка и что изменилось в звучании лекций Пятигорского за десять лет. 

АГ: Если говорить не о биографической канве, а о содержании: что Пятигорский дал вам как мыслитель?

КК: Мне как историку было исключительно важно с помощью того, что я узнал о буддизме, о нем самом, из разговоров и книг, выстроить в каком-то смысле свою концепцию истории — такую, которая коррелирует с буддийским отношением к жизни. Это сложный вопрос, в него опасно залезать, поэтому зайду через метафору. После того, что Пятигорский говорил об истории, о Будде и буддизме, я вдруг понял, что имел в виду Лев Толстой в “Войне и мире”, какая у него была концепция истории. И это важно не с точки зрения истории литературы — бог с ней, — а потому, что оказало на меня огромное экзистенциальное, почти религиозное воздействие. Одно дело — Лев Толстой, “Война и мир”, кивера, ментики, дамы, французский язык и вроде бы никому не нужная болтовня о том, как устроена история. А потом вдруг все встало на свои места.

Или возьмем его рассуждения о том, как писать романы. Пятигорский — философ, и в этих рассуждениях начинает рассказывать, как оказался в “ситуации романа”. Понимаете? Он переместился в то место, где может создаваться роман, а потом из этого места ушел. Это очень сильно связано с его философией. Я объясняю путано, потому что не до конца это продумал, хотя писал об этом. Но для меня это было исключительно важно, поскольку я не “писатель”. Мне надо было понять, каким образом это происходит в сознании. И таких вещей много. Это не имеет никакого отношения к экзотическим штукам, за которые Пятигорского так любят в России.

Прочитать интервью можно на сайте “Горького”.