Борьба света и тьмы. Ульяна Яковлева о книге Михаила Бокова “Анархисты”

Анатомия русской жизни, провинциальная хтонь, заплесневелая действительность и тлен, которыми всегда живёт Россия… в общем, можно и дальше нанизывать эпитеты, но с романом Бокова довольно быстро становится всё ясно. 

Речь идёт о мордовской глуши, персонажи здесь крайне колоритные и собранные из всевозможных социальных ниш: казаки, монахи, менты, наркобароны, рабочие ТЭЦ, неформалы-художники, непризнанные музыканты и маргиналы самого разного пошиба, а в центре повествования — борьба тьмы и света. Тьма — это насилие, возведенное в закон, по котором живёт это пёстрое локальное сообщество, сохраняя его из поколения в поколение. А свет — случайное чудо, воплощенное в гендерно неопределившимсся ребенке. Чудо — как бы вопреки всем богомольным камланиям, официальным церковникам и религиозной секте, окопавшейся в скиту и практикующей истязания над теми, кто назначен ими быть низшей кастой. Чудо — вопреки боли, жестокости, насилию всего этого замшелого мира. Расклад простой, вызывающе антискрепный и гротесково заострённый. Да и весь роман строится на гротесках и ярких историях, в которых смешиваются, как в безумной плавильне, боль, злость, надежда, отчаяние, страдания, секс и всё прочее, присущее человеческой природе. И ещё здесь неизменно ощущается рука журналиста, долгое время работавшего на земле, не просто мимолётно подсмотревшего своих героев, но знающего про них почти всё — до степени полного принятия их жизней. Потому что тьма, которая обитает в них, не обязательно их тьма — она больше, чем каждый из них, являющийся её жертвой, сломавшийся под её напором. 

Среди этого манихейства необязательно изобретать новые литературные формы и приёмы, сгодится то, что уже есть в наличии: от старого доброго гуманизма-реализма до сорокинской оргии. Стоит отдельно указать на притчевость романа Бокова, отчётливо проявленную в интонации, словаре, выборе персонажей.

На восьмом или десятом ударе сбился Костя со счёта. И только взвизгивал и грыз зубами деревяшку, на которой его распластали. Потом и грызть перестал. Слюни текли до земли, почти не трепыхался уже человечек. Потом и свет померк.

Как стащили его с козел, как волокли до кельи и как бросили на кровать — подыхать, видимо, — Костя не помнил. В бессознательной темнотище мерещились ему матушка с отцом. У матери грудь была нага. Была у матери грудь Марфушкина: две дыни, а спереди, как пушки на крейсере, — алые торчат сосцы.