Как сделать машину времени своими словами: автокомментарий Дмитрия Герчикова к сборнику “После поэзии”

Книга “После поэзии” создавалась около пяти лет — с конца 2021 года до середины 2026, поэтому она объединяет разные глобальные и личные события. В их числе — начало полномасштабной войны России против Украины, эмиграция в Израиль и столкновение в нём с реальностью нескончаемых войн, опыт родительства, изучение нового языка и интеграция в другое общество, совсем не привычное для меня. 

Осевая тема сборника — время: время историческое и личное, время внутри языка и время вне человека. В первую очередь, это выражается через форму дневника, где даты и названия городов образуют (психо)географию моего дрейфа: Саратов, Москва, Ереван, Тбилиси, Хайфа, Яффо, 24 февраля 2022, 7 октября 2023 и т. д. Тексты, привязанные к конкретным временам и локусам, приглашают читатель:ниц вспомнить ситуации, которые они сами переживали в те моменты и/или в тех местах. 

Вообще, образ машины времени занимает меня уже давно. Обычно её понимают как технологию по управлению и контролю над ним, но для меня такое устройство — способ совпасть с контингентностью, увидеть разные эпохи в качестве подвижных срезов. С помощью данной машины их можно менять и тасовать, собирая темпоральные пасьянсы. Эта концепция вдохновлена фрагментом из “Тезисов” Беньямина о барочном шахматном автомате, который выражает идею парадоксального союза теологии и материализма. История здесь оказывается не прогрессистской силой, а запутанной структурой с обманчивыми законами. Обозначенные правила в ней готовы в любой момент измениться. 

Я думаю, что машину времени можно выстроить посредством поэзии. Стихотворение, таким образом, определяется как особый темпоральный объект: разные временные пласты покрывают его как лепестки. Время в стихах перестаёт течь равномерно: словно в топологическом теле конец сливается с началом, а внутреннее перетекает во внешнее. Коллажность и карнавальная перформативность моей новой книги нацелены именно на эту попытку создать тексты, которые работают с личным и историческим временем как с подвижной структурой, открытой к перераспределению.

Из лекций Романа Якобсона мы знаем, что поэзия изымает язык из привычного оборота. Осмелюсь радикализировать его мысль: поэзия не просто нарушает коммуникативную функцию языка, но временно освобождает его от человеческой субъективности, позволяя словам существовать не только для говорящего, но как бы и для самих себя. То есть поэзия предъявляет язык как вещь, существующую в качестве независимого объекта в бытии. Пойдём ещё дальше и вообразим, что для неё оказывается доступно не только бесконечное пространство знаков, но и безмерное поле самих вещей. Это будет значить, что поэзия меняет не только способ организации речи, но и способ организации самого мира. Якобсон описывает поэзию как проекцию принципа эквивалентности с оси селекции на ось комбинации. Если экстраполировать эту формулу на онтологическое измерение, то мы увидим: поэтизация бытия — это актуализация связей между объектами. Иначе говоря, поэзия осуществляет переход от онтологии сущего к онтологии сборки. 

Программу, заявленную здесь, следует читать как метакомментарий, а не изначальную концепцию, появившуюся ещё до написания текстов. Я в любом случае надеюсь, что мои стихи оказались способны произвести сдвиги не только в ткани языка, но и в ткани реальности. По крайней мере, на данном этапе я могу лишь надеяться на то, что читатель:ница обнаружит в них механизмы, позволяющие переписать окружающий е:ё мир и открыть направление к новым континентам истории.

Меня, кстати, сильно обрадовало, что в своём послесловии Денис Ларионов вспоминает Виктора Кривулина. Для меня стихи Кривулина работают как сложные аппараты по сгущению и переплавке истории в огненных печах языка. Бесконечные ответвления причинно-следственных связей, абстрактные образы эпох и руины конкретных событий накладываются друг на друга, образуя новые композиции. Иначе говоря, поэт возвращает прошлое и переписывает настоящее, находит их скрытые течения и актуализирует спящие внутри них мессианские силы. Отброшенное “вчера” оживает, сплетаясь с “сегодня” и “завтра”.

С первых публикаций и выступлений критики относят мою работу к постконцептуализму, отмечая иронию и особый юмор моих текстов. Действительно, в дебютных опытах мне было интересно подорвать всякий порядок, воспользовавшись силой смехового аффекта. Мне кажется, что сборник “После поэзии” показывает мой отход от прежних стратегий. Юмор этих стихов стал более меланхоличным, а словесная игра приобрела относительную строгость, лишившись доли азарта. Всё потому, что смех для меня всегда являлся не целью, а следствием письма. В первую очередь, меня всегда интересовало и завораживало совмещение несовместимого — ассамбляж вещей и знаков разного порядка. Их столкновение производит смех как реакцию на невозможность адекватно воспринять это противоречивое единение. Ведь оно служит доказательством пугающего не-основания: любой непоколебимый закон может измениться, а привычный порядок вещей — сломаться, продемонстрировав свою пугающую изнанку. 

В конце концов, название книги постулирует конец всякой тотальности, смерть фантазии о больших структурах, способных выработать универсальный язык для выражения и представления сложного мира. Сборник “После поэзии”, напротив, демонстрирует множественность таких языков, которые если и стремятся к какой-либо гегемонии, то неизменно обнаруживают противоречие внутри себя. Однако противоречие в одном из языков — это дверца, которая открывает другой способ описания бытия, другую его модель. 

Итак, я приглашаю читателей к прочтению моей новой книги и благодарю всех, кто над ней работал — Юлию Подлубнову, Нину Александрову, Дмитрия Кузьмина, Андрея Черкасова. В заключении же я расскажу одну короткую борхесианскую историю, которая изначально должна была стать частью совсем другого произведения. Однако сейчас мне кажется, что она отлично демонстрирует всё сказанное мной выше, поэтому я привожу её здесь.

Некоторые персидские антологии XIII века упоминают жанр “черновой поэмы” или “поэмы черновика”. Так обозначался поэтический цикл, состоящий из разрозренных фрагментов: заметок о ветре, саде и вине, описаний встреч с духами или говорящими животными, отрывков газелей и миснави, а также суфийских размышлений. В 1941 году британский офицер Джон Кингсли случайно обнаружил такую книгу в Тегеране. Он привёз её на родину в качестве подарка для своего друга, по некоторым свидетельствам любовника, сэра Роджера Робертса, профессора восточной литературы. В 1953 году “Рассеянный свиток” был издан на английском языке. Однажды книга оказалось в руках у Генри Киссенджера. Считается, что именно сложная композицая “Свитка” помогли политику сформулировать законы послевоенного мира и вообразить новый глобализм. Кроме того, Симона де Бовуар признавалась, что при своём знакомстве с Али Хомейни она обсуждала с ним эту поэзию, о которой будущий аятолла впервые узнал на Западе. Таким образом, эстетический механизм одного произведения оказался способом развёртывания противоречивых миров, каждый из которых породил другие противоречивые миры. И так далее. И так до бесконечности.