Сергей Лебеденко. Киру всё заебало. Медуза, 2026.
Не ради детей. Рецензия Дениса Ларионова на новый роман Сергея Лебеденко
В издательстве “Медузы” вышел роман критика и прозаика Сергея Лебеденко с запоминающимся названием “Киру всё заебало”. Главная героиня до поры до времени свято верит в заветы позднего путинизма и поддерживает войну словом и делом. О том, насколько правдоподобен роман и что ещё бы стоило включить в него, размышляет писатель и исследователь Денис Ларионов.
Такая книга должна была появиться на русском языке: с обсценизмом в названии, лишь условно скрываемой интригой и с героиней, которая вряд ли вызовет желание с ней идентифицироваться, особенно среди читателей по эту сторону границы, которым вышедший в издательстве “Медузы” роман Сергея Лебеденко и предназначен в первую очередь. В ситуации, когда деморализация на фоне военного насилия и политического цинизма увеличивается параллельно росту потребления воды для политического контента в русскоязычном сегменте Youtube, не мог не возникнуть запрос на морально несовершенных персонажей, о которых почему-то, согласно неформальной доксе, лучше не писать, а если и писать, то только в карикатурно-эксплутационном модусе. Появление примерно в одно время анахроничного креатива Дмитрия Глуховского, рассматриваемого здесь романа Сергея Лебеденко и ещё ряда текстов, посвящённых жизни и выживанию в РФ после 24 февраля 2022 года, вполне можно считать тенденцией, которая, на мой взгляд, со временем будет проявляться всё отчётливей.
Что выделяет подход Лебеденко? Почти полное отсутствие морального превосходства, которая важна для гражданского сознания, но губительна для писательства. И если Глуховский использует для рассмотрения современных вызовов проржавевшие литературные инструменты позапрошлого века, то Лебеденко в “Кире…” исходит из других, более современных и демократичных условий, вовсе игнорируя рассинхронность между формой и содержанием и предлагая нам поучаствовать в специфическом эксперименте, специфичность которого, конечно, дополнительно подчёркивается местом издания. Он делает свою героиню, школьную учительницу истории Киру, искренней симпатизанткой политики позднего путинизма, например, в плане поддержки традиционных гендерных ролей:
— Чё пропаганды, сейчас что не мужик, то мямля. Разве не видишь? — вскипает Кира. — И девчонки не знают, чем по жизни заниматься, весь день только в тиктоке сидят. Ничего не читают, ничего им не интересно. Это что, нормально, по-твоему?
Кроме того, она ярая сторонница СВО, не жалеющая времени для сбора денег на нужды участникам войны, а также утомительных внушений ученикам (которых она — по авторскому почину — почему-то называет “пиздюками”). Особая её гордость — организация школьных патриотических линеек, которые предсказуемо превращаются в унизительный для всех балаган:
Кира ставит колонку на старую скамейку, подключает телефон. Включает видео, на котором танцевальная группа, обёрнутая в российский флаг, исполняет ‘Россия моя’. Группа двигается красиво, плавно и одновременно собранно, делает звезду и снова собирается в кольцо. Это слишком сложно для пиздюков, Кира понимает, но выглядит зрелищно. И много людей не нужно, и ей самой останется выучить несколько необязательных движений. <…> Кира снимает худи, пересматривает видео ансамбля, выставляет музыку погромче — Россия! Россия! Россия моя! Великая сила! Родная земля! — и повторяется, двигая ногами активнее, выкручиваясь, не забывая о ритме, держа в голове, кого она куда поставит <…>.
Какой реакции ожидает Лебеденко, выбрав такую героиню? Разброс не слишком велик: либо читатели должны отложить книгу подальше, потому что полагают, что читать следует только о вдохновляющих примерах, либо попытаться найти в героине хотя бы что-то близкое, помимо общей планеты и гражданства. Первая реакция достойна всяческого порицания, а вот близость с идеологическим монстром по имени Кира обнаруживается довольно быстро. Как и любой средний гуманитарий по обе стороны границы, Кира занимается выживанием любой ценой, хотя её программа всё чаще даёт сбой и всё чаще даёт о себе знать чувство раздражения буквально по всем поводам:
Киру такие взгляды бесят, а ещё бесят, что так на неё в последнее время смотрят часто”, “Она не очень любит стихи и в этот момент не очень любит Женю.
Сама Кира небезосновательно подозревает у себя экзистенциальный кризис, связанный с непосильной для человека рабочей нагрузкой, а также перенесённой психологической травмой, проблемами в семье и всё более усугубляющимся одиночеством. Как это часто случается с людьми в депрессии, она везде чувствует подвох и, когда количество неразрешимых противоречий, а затем и серьёзных жизненных испытаний (спойлеров не будет!), превысит допустимый лимит, Кира ожидаемо превратится в ангела дестроя. Думается, это единственный доступный выход из очерченного в романе мира современной школы, чья удушливая имманентность конгруэнтна стилистическому решению Лебеденко, стремящемуся быть сверхподробным в описании нынешних российский реалий и обитающих в них социальных типов, которым, впрочем, не позволено выходить за рамки очерченных для них довольно стандартизированных арок, не обновлявшихся со времён сериала “Школа” или даже советского фильма “Розыгрыш”.
Выбрав весьма эксцентричную фабулу (не говоря уж про заголовок), автор остаётся весьма строг к возможности стилистической эксцентрики, которая, на мой взгляд, придала бы роману большую полифоничность и “странность”, которые могли бы быть весьма продуктивными для описываемых Лебеденко межеумочных реалий.
Но, если бы он пошёл вслед за сонмом произведений в диапазоне от “Мелкого беса” Федора Соллогуба до “Факультета” Роберта Родригеса, ему было бы трудно, если не вовсе невозможно, реализовывать педагогическую — даже назидательную — составляющую романа, ради которой, очевидно, он был начат и завершён. Вот как формулирует свою задачу сам автор: “Про либеральных учителей и их борьбу с системой уже написано немало хороших книжек и снят один отличный фильм. Мы знаем, как эта борьба устроена. А пропаганду с её глупостью и лживыми обещаниями мы привыкли видеть снаружи. Мне было интересно заглянуть внутрь: почему люди в неё действительно верят и что с ними происходит, когда реальность с пропагандой расходится?” Только вот стилистически мир пропаганды и прочие миры в романе мало чем отличаются друг от друга.
Появление педагогической темы в романе Лебеденко принципиально. Во-первых, это связано с биографией самого автора, который принадлежит к кругу прозаиков и критиков, совершенно справедливо настаивающих на демократизации литературного поля за счёт системного привлечения в него книжных блогеров и выпускников писательских онлайн-школ. Эти устремления, совпавшие по времени с революцией в области социальных медиа, не прошли втуне и достаточно сильно влияли на культурный ландшафт последние десять лет и влияют по сей день. Педагогическому компоненту в своей работе Лебеденко и его соратники уделяли довольно много внимания, настаивая на профессионализации писательского труда и более активного перенесения принципов creative writing на русскоязычную почву.
Думается, в “Кире…” Лебеденко отталкивался от данной модели литературы, для которой прозрачность письма и доступность сюжета принципиальны, даже если ради неё приходится отказаться от сложностей в построении персонажей второго ряда и пожертвовать упомянутой выше эксцентрикой стилистического решения (не считать же таковым пресловутый мат, работа с которым довольно целомудренна). Диалог с читателем должен возникнуть любой ценой и немалую роль играет использование поп-культурной топики: Кира, например, периодически “погружается” и видит будущие происшествия и беды, происходящие с учениками и близкими ей людьми:
<…> Кира сжимает губы от внезапно накатившей мигрени, хватается за поручень и присаживается на щербатую, холодную ступеньку. Как и всегда в таких случаях, она ничего не может с собой поделать. Она погружается.
Это роднит её с героем “The Dead Zone” Стивена Кинга, что, в свою очередь, заставляет вспомнить недавнего “Минотавра” Андрея Звягинцева, в котором, как и у Лебеденко, остросюжетный оригинал Клод Шаброля используется как реагент для проявления тёмных чувств военного времени.
Во-вторых, c момента полномасштабного вторжения судьба школьного образования вновь озаботила как российское государство, которое заинтересовано в продвижении свой дегуманизирующей повестки среди детей и юношества, так и покинувших страну частных лиц, готовых на любые ухищрения и перемещения ради нормальной жизни и образования для своих отпрысков. Как грибы после дождя возникают педагоги и именные школы, обращение в которые продиктовано скорее модой и приобщением к привилегированным социальным стратам, чем реальной педагогической необходимостью. В этой же связке может быть рассмотрен и беспрецендентный успех фильма Дэвида Боренштейна и Павла Таланкина “Мистер Никто против Путина”, проапгрейдившего некоторые тропы времён Холодной войны в новых обстоятельствах. Короче говоря, дети и подростки теряют свой реальный статус и становятся теми, кем их удобнее всего представить: жертвами пропаганды, безжалостными хунвейбинами, участниками педагогического эксперимента, “нашим будущим” и т. д. и т. п. Короче говоря, кем угодно, только не собой.
Подобный паттерн присутствует и в романе Лебеденко, в котором дети, ради которых всё в школе вроде бы и затевается (на самом деле, конечно же, нет), оказываются то статистами, увиденными через оптику крайне невротизированной героини, то жертвами, неспособными адекватно ответить на насилие, которое они претерпевают.
Среди детей в романе почти нет сколько-нибудь ярких, таких, как сама Кира, персонажей: их задача — претерпевать, утешать, радовать и немного бунтовать.
Их можно показать представителям власти на официозной школьной линейке, а можно обругать или вовсе без всякой причины на них напасть (есть в послужном списке Киры и такой эпизод). В итоге юные участники пропагандистской линейки, которую устраивает Кира, сравниваются с марионетками, хотя в этом сравнении, вопреки обыденной логике, нет ничего оскорбительного: фигура разбалансированного тела представляет собой особую форму трагической свободы и интересовала многих, начиная как минимум с Генриха фон Клейста. Но, кажется, автор и героиня считают иначе, ведь быть марионеткой — это быть объектом чужой воли и/или выйти за пределы обыденного здравого смысла соответственно. А такое не приветствуется ни в школе, ни в романе, который её изображает. Слишком уж велика вероятность быть непонятыми и непонятными. Поэтому альтернативный финал в духе Роберта Родригеса или его друга Квентина Тарантино, в котором прежде лишённые субъектности представители поколения альфа находят в школе склад с оружием и показывают, кто там власть, пока что откладывается.