Язык живёт своей жизнью. Ульяна Яковлева о книге Станислава Бельского “Полиэдр”

Большой прозаический текст Станислава Бельского, украинского русскоязычного поэта, живущего между Днепром и Киевом и выпустившего немало поэтических сборников, среди которых уже есть а) документирующие войну, фиксирующие взгляд свидетеля обстрелов, прилётов, разрушения городской постройки, жертв среди мирного населения и т. д., б) включающие тексты, созданные с помощью нейросетей, о которых критики пишут как об опыте, расширяющем представления о поэзии, и как о практике, порождающей сюрреалистическую образность. Роман Бельского совмещает оба ракурса, добавляя в качестве третьего воспоминания о мирной или относительно мирной жизни. В тексте ощущается некоторая автобиографическая основа, зрение включённого свидетеля, математика по профессии и поэта, живущего в Днепре, женатого и очевидно очень крепко связанного со своей семьёй. Степень автобиографичности, впрочем, установить сложно, да она и не должна отвлекать читателя, перед которым разворачивается семейная жизнь героя — бытовые сцены, психологические нюансы и трагедия, потеря ребенка. С другой стороны, обещанная нейрогенерация в романе порождает странные эффекты фрагментации сюжета, смещения образов, затемнения и мерцания смыслов. Так что здесь просто неизбежно проваливание в языковые воронки, где язык живет своей, довольно безумной жизнью, пульсируя эффектами и аффектами. Местами получается очень даже лирично (и особенно обращения к возлюбленной), местами — медитативно, а где-то и вовсе чистая поэзия с облаком образов. Из ближайших параллелей — это напоминает модернистскую прозу Дениса Безносова, как бы обитающего на краю катастрофы. А билингвальность “Полиэдра” вписывает его в контекст не только русскоязычной литературы, но и украинского модернизма. 

В конце концов, из какой плоскости ни смотри, сверхзадачей автора этой прозы, вооружённого мимезисом, лирикой, культурными отсылками, метатекстовыми вставками, математическими знаниями и нейропомощниками, становится создание многомерной фигуры текста. О чем он предупреждал на входе.

Ещё одна летящая белка, смахивающая день с деревьев. Ещё одна заключённая в тюрьму твоих рук спичка. Скелет на двоих, помавающий обшлагами. В этом приборе непонятно моё место: то ли небольшой магнит, втягивающий твоего любовника в игру, то ли пружинка, подбрасывающая цветные шарики. Кстати, видел уже его с тобой, голоногого, ущелистого, смотрящего переносное кино в парке возле единственного на миллионный город памятника поэту. Наблюдательность — тупичок, где торгуют старыми книгами. Нужна не для письма, а для самой нужности. Какая чушь — это затухание интонации, рассеивание по отсекам подводной лодки. Отрез длинного платья, которым перетягивается всевидящий глаз.