Время в Нахаловке всегда текло иначе — это сразу давала почувствовать дорога, разбитая и сморщенная, как кожа. Глядя на нее сквозь запотелое стекло автобуса, Петр будто снова видел себя двенадцать лет назад, когда островки еще незанятой площади, лысые холмы, руины фанз, заросший камышом, рогозом и короваем берег, болотистые низины — все было его вотчиной. Он ходил сюда высматривать редких птиц, пока самовольные поселенцы не заняли эти земли. Будто желая отгородиться от Харбина, они перекопали всю Первую линию, образовав рытвину, куда сливали нечистоты. В вырытый под фундамент котлован (здание так и не было построено, и никто уже не помнил, что собирались строить) стекали талые воды. Поздним осенним вечером 1920 года в эту яму угодил китаец‑извозчик; спасая лошадь, он чуть не погиб — о чем Петр не упустил написать.

Поселку не было и пятнадцати лет, а многие дома, построенные в спешке, уже обветшали и разрушились. Некоторые строения выглядели столь изношенными, что казалось, будто их возвели в прошлом веке.

Автобус довез инспекционную группу до большой канавы, где их подобрали лодочники и отвезли в центр поселка, от которого осталось несколько непотопляемых холмов, газовый завод и водонапорная башня — все остальное взяла вода.

Помимо грязи, на улицах Нахаловки всегда валялись объедки, бегали стаи крыс, собак не держали на привязи. От холмов во все стороны текли истоптанные улочки, нырявшие в воду, в низинах каждый дом стоял в своем отражении, кое‑где улицы перегораживали баррикады, от дома к дому наводили мостки. Где былопомельче, там постелили деревянные дорожки (а может быть, они всегда были, просто вода их подняла).

Больных было очень много — санитары появлялись словно по волшебству: решительные, смелые, в грязью заляпанных защитных костюмах и резиновых перчатках; кое‑кто, вероятно по собственным соображениям, на всякий случай носил маску, хотя многие ограничивались лишь повязкой с красным крестом на рукаве и ничем не отличались от простых жителей.

Антиэпидемическая инспекция получила право входить в дома — никто им не препятствовал, двери перед ними отворялись сами; почти во всех домах стояла вода, кто‑то плакал, а кто‑то жаловался, надеясь через инспекторов отправить весточку новому правительству — авось что‑то изменится в русском поселке.

Петр сделал для себя потрясающее открытие: все эти годы возникшая самовольно на топких, никем незанятых землях Нахаловка росла не только ввысь и вширь, но и вглубь, уходя под землю, словно живой организм, разветвляющийся во все стороны. Владельцы дощатых и глиняных, наскоро сложенных домишек, продолжая укреплять свои хлипкие стены и нуждаясь в дополнительных комнатах, возводили этаж над этажом, осушали почву, рыли погреба и подвалы, расширяя свои незаконные владения. В результате поселок представлял собой сложную паутину улиц и переулков, сильно напоминая Фудзядан, где каждая улочка вилась, как бороздка на коре дерева. Вот и Нахаловка выглядела так, будто стояла здесь уже лет сто, не меньше. Теперь, думал Петр, когда она так укоренилась и вросла глубоко в землю, в жизни этих людей изменить что‑либо вряд ли возможно.

— Кстати, давненько не видать нашего писателя, — сказал Копыто.

— Какого писателя? — спросил Петр.

— Господина Неверова. Не знаете, куда он запропастился?

— Уехал, видимо, — ответил Петр, не поворачивая в его сторону головы.

— Очень жаль, очень жаль… Жив ли?

— Кто знает. А почему спрашиваете? Зачем вам Иван Андреич?

— Как же! Сын его, Герман, интересуется, а мне и сказать нечего. Ну и писатель он знатный. А писатели в наше время на дороге не валяются. Я ведь теперь заместитель главного редактора…

— Того листка?

— Нет! У нас скоро будет своя газета! Выбран из большой черной шляпы, так меня извлекли.

— Лотерея?

— Да, Петр Сергеич. Нас было семеро. Все годились, каждый запросто мог стать замом. Бросили бумажки с именами в шляпу. Я считаю, так честно. Прав да, теперь доказывать надо, что случай был не слепой. Ну, как вы прекрасно понимаете, собираемся рас ширяться, нужны авторы. Большая газета — не шутка. А писать некому. Всех разметало. У вас было много хороших авторов. Не дадите мне списочек? Им ведь теперь некуда писать, а мы их с теплыми объятиями.

Петр молча пошел быстрее. Копыто отстал.

И вдруг…

— Петр Сергеич, умоляю!..

— Да что еще…

Чайкин оглянулся: Копыто стоял цаплей на одной ноге, утопая в черной жиже. Его неразвитая, похожая на детскую, ножка висела в воздухе.

— Спасите!..

Петр справился с соблазном дать ему плюхнуться, подошел и протянул руку. Копыто вцепился в нее.

— Петр Сергеич, помогите спасти штиблет.

Грязь стремительно затягивала его башмак, наружу из него торчал жалкий красный носок, который тоже, казалось, просил о помощи.

Петр наклонился, с трудом вытянул его и подал Свечникову.