Добро пожаловать
в Сиротский приют для девочек округа Лафейетт
Основан в 1927 году
Мы Н Е принимаем:
цветных, индианок, евреек, мексиканок, азиатских особ, близнецов, страдавших или страдающих проказой или чахоткой, с недостающими конечностями или заячьей губой, мальчиков, больных или умственно неполноценных детей.
Мы не принимаем девочек старше 12 лет. Мы не принимаем женщин в положении.
Мы не принимаем роды.
Благослови вас Бог
Мег
Глава 1
Июль 1933
Когда меня только привезли в приют, я часто проигрывала в голове сценку. В этой сценке входила моя мама и говорила:
— Марго! Я вернулась! Я забираю тебя домой!
В воображении я одевала её в жёлтое платье с красной тесьмой на воротничке, в котором она от меня ушла, или в нарядное узкое голубое платье, скроенное по косой, и втыкала ей в волосы выходную рубиновую гребёнку. После того как я наряжала её по своему вкусу, чтобы всё сочеталось, она близко наклонялась ко мне и говорила:
— Мне так жаль, что я тебя оставила, Мег.
Я знаю, что в этой части истории большинство здешних девочек побежали бы к маме со всех ног. Сказали бы, что всё простили, бросились бы на шею, поехали бы домой. Но только не в моей пьесе. Когда это говорит моя мама, мне нравится сначала отчитать её хорошенько.
— Ну-ну, — говорю я, — питалась ты явно неплохо. Наверняка еды у тебя полно, у тебя же больше нет маленькой девочки, о которой нужно заботиться.
И потом я бы сказала, как стало холодно, когда она ушла, и как я сожгла всё, что горело, и что она Первостатейная Куча Дерьма теперь, а не мама, и что я подумываю подыскать себе новую. В этом месте она начала бы умолять и оправдываться. Она предлагала бы мне разные вещи, например мешок леденцов, или новые лакированные кожаные туфли, или энциклопедию, где есть тома на все буквы, — о, с подарками я не мелочилась, и когда наконец набралось бы достаточно, я сказала бы со вздохом:
— Ладно уж, я принимаю твоё предложение.
Потом я показала бы средний палец этой Большой Врушке мисс Гарнетт, и мы с мамой вышли бы за дверь.
До той недели мама никогда не оставляла меня одну. Самое большее, разрешала пройти самой милю до школы и обратно —к цветной негритянке Офелии, когда мама была на работе, но потом она всегда приходила и относила меня домой. Несла меня на руках, распевая: “Я могу тебе дать одну любовь, детка”, только вот однажды она не пришла.
Разумеется, мне было тогда всего девять лет. Сейчас мне одиннадцать, и меня больше не интересуют эти детские игры. Моя лучшая подруга Ава вправила мне мозги, сказав, что в наши годы мы не можем позволить себе тратить время на мечты о том, чего, скорее всего, не случится.
Моё полное имя Марго, но обычно меня называют Мег. Как я уже говорила, я прибыла сюда два дня рождения назад. Люди чаще всего зовут это место просто Приютом или Старым приютом, хотя мне ещё предстоит выяснить, где же этот Новый приют — я спрашивала, уж поверьте. Это просто старый деревянный дом в городке под названием Оксфорд в верховьях Миссисипи, им управляют дамы-волонтёрки. Здесь живут шестнадцать девочек — это много: я слышала, сейчас тяжёлые времена. Нас станет меньше в следующий День Просмотра — это когда люди приезжают на нас посмотреть и решают, хотят они нас удочерить или нет.
Снаружи дамы устроили всё очень уютненько. Кусты азалии, купальня для птиц — мне их видно, когда открыта дверь в маленькую комнатку, которую они называют прихожей; растение в горшке, всё такое. Изнутри на входной двери свежая побелка — правда, с другой стороны я её не видела с того дня, как тут оказалась. Они заперли нас здесь, как преступниц. В прихожей два чистых окна и то большое объявление в рамке. Если мисс Гарнетт не смотрит, я проскальзываю в прихожую и разглядываю это объявление, пока у меня не начинает болеть голова.
Например, кто вообще придумал именно такие правила? А умственно неполноценные — это не то же самое, что обычные, старые добрые отсталые? Но больше всего я раздумываю над этим пунктом о проказе. Неужели сюда явились какие-то прокажённые сироты и пришлось включить это в объявление? И кто из волонтёрок открыл дверь в этом необыкновенном случае? Потому что большинство дам удирают домой сломя голову, чтобы не заразить своих собственных детей, стоит одной из девочек хотя бы чихнуть. Я прямо слышу, как эта дама-волонтёрка говорит:
— Пишите в объявлении что хотите, но меня от прокажённых увольте.
А потом другая упирает руку в бок и говорит:
— И от этих азиатских особ!
Интересно, что бы сделали эти дамы, если бы в дверь вошла умственно неполноценная прокажённая еврейка. Вот бы я позабавилась.
Справа от объявления — Дамский Салон, как его называют. Девочек туда не пускают, но я могу заглянуть внутрь, когда дверь отворена. Да уж, в этой комнате они навели уют для своего удовольствия. Мягкая плюшевая мебель, серебряный кофейник, на окнах — занавески в цветочек, а ещё в этой комнате они держат вкусную еду. Я знаю — я чувствую её запах.
Эти передние комнаты — самая привлекательная часть приюта. Прямо от прихожей тянется длинный невзрачный коридор.
По нему так сразу ничего и не заподозришь. Направо — комната для малышей, где есть симпатичные игрушки, кукла в колыбельке, лошадка-качалка, целая полка книг, которые мне хотелось бы рассмотреть. Несколько лет назад кто-то отделил малышей от старших девочек, так что теперь они и едят, и спят в своей милой маленькой комнатке. Потом — детская для младенцев, очень белая и чистая. Младенцы — наиболее предпочтительные сироты, они тут не задерживаются. В эти комнаты старших девочек не пускают тоже.
Лет в семь, когда просто девочка превращается в старшую девочку, всё меняется. Прежде всего, тебя заставляют носить платье с длинными рукавами и нижней юбкой, закрывающее тебя от шеи до пят. Тебя переводят наверх, в спальню для старших девочек со страшными потёками на потолке. На скрипучих железных кроватях лежат свалявшиеся хлопковые матрасы с застарелыми пятнами мочи. И, Боже, даже не спрашивайте, чем они кормят нас — тех, кто ест твёрдую пищу. В столовой старших девочек на завтрак дают комковатую серую кашу, а на обед и ужин недоваренный горох, початок кукурузы или половинку картофелины, совсем без соли и масла, и по одному ломтику кукурузного хлеба. Если бы мне предложили ящик бриллиантов или тарелку ветчины, я бы, наверное, выбрала ветчину. Удивительно, что здесь никто ещё с голоду не умер. В основном нас убивают грипп или оспа, но и они обычно забирают только младенцев. Полагаю, Бог — как те дамы-благотворительницы: он тоже предпочитает младенцев старшим девочкам.
Но худшая комната во всём этом месте — кабинет. Мисс Гарнетт засадила меня туда, подальше от остальных.
— Почему ты больше не ходишь в школу с нормальными девочками, а?— кричит из коридора эта ужасная Дорелла со своими подружками. — И с кем это ты разговариваешь, с Санта-Клаусом? С пасхальным зайцем? А, Орешина? — и она показывает мне свой гадкий язык, весь в белом налёте. Дореллу однажды удочерили, но после вернули по причине Лени. Готова поклясться, что и по причине Отвратности тоже.
У неё на шее всё время серое кольцо грязи.
Пока я тут торчу, я лёгкая добыча для остальных девочек.
Когда мисс Гарнетт засунула меня в эту паршивую комнатку на жёсткий стул за старым деревянным столом, тут всё выглядело и пахло не так скверно. Во всяком случае, пока не уволилась дама-бухгалтерша, которая здесь работала. В последние несколько месяцев запах плесени и пятна на стенах стали гораздо хуже. Для освещения тут висит всего одна засаленная горячая лампочка, которая сожжёт вам отпечаток пальца, если вы попробуете исследовать, как работает электричество. Единственное окно заколочено. Пять щербатых досок поперёк — смотреть на них одно расстройство. Кто-то же специально это сделал, только чтобы испортить мне, чёрт возьми, весь вид.
— Поберегись, как пойдёшь к умывальнику, Орешина, — шипит Дорелла, и другие девочки смеются.
Я ненавижу эту проклятую кличку. Это Дорелла меня наградила. Из-за того, что я пыталась объяснить ей, что в Дамском Салоне есть такая штука, как СЛИВНОЙ УНИТАЗ. А у нас, девочек, есть только уборная снаружи. Боже, с каким подозрением посмотрела на меня Дорелла, услышав эту новость! Она спросила:
— Куда же девается дерьмо?
И я сказала:
— Дерьмо девается наружу.
Поэтому она сказала:
— Так чего же они просто не выйдут наружу, как нормальные люди?
Я ответила:
— Потому что теперь они могут делать это в доме.
Она заявила:
— Это мерзко. Ты небось просто дурой меня выставить пытаешься.
Тогда я парировала — по-моему, довольно метко:
— Да мне вроде и пытаться особенно не надо.
Но она сказала:
— А я думаю, ты просто рехнулась, Орешина.
И в Приюте будто оглушительно ударил колокол: с тех самых пор пошло — “Орешина то”, “Орешина это”. Мне прикалывали на спину записки: “СОБСТВИНАСТЬ ПСИХБАЛЬНИЦЫ МИСИПИ” или: “ОРЕШИНА! СКУСНАЯ И ТРЁХНУТАЯ”, будто я чёртово рождественское печенье. Но чего же они ждали? Нельзя каждый день на восемь часов запихивать меня в каморку совсем одну и без дела, кроме как считать монетки в коробке для пожертвований, писать открытки ко Дню Просмотра или переписывать унылые стихи из Библии, и потом удивляться, что я разговариваю с воображаемыми людьми. Или распеваю рождественские гимны среди лета, или взгромождаю стул на стол, книги — на стул и залезаю туда, чтобы проверить, не изменится ли мой уродливый мир под таким углом. Иногда я мечтаю, чтобы Дорелла Пратт умерла от гриппа.
Правда, они боялись ко мне лезть, когда рядом была моя старая подруга Ава. Ава могла вцепиться им в горло или выдрать клок волос. Она была храбрая. В один из моих первых дней здесь Дорелла держала мою голову под умывальником и хотела утопить до смерти, и когда Ава вмешалась и велела ей прекратить, Дорелла сказала:
— А кто меня заставит?
Так что Ава стянула с Дореллы трусы и бросила их прямо в нужник. Дорелле пришлось лезть в эту омерзительную дыру, иначе её выпороли бы за потерю трусов. Тогда я поняла, что Ава — мой лучший друг. Но два месяца спустя ей исполнилось двенадцать, и её отослали в Билокси работать на консервной фабрике.