ПАРИЖ.

“Не смотрите на меня!” — орёт царевна, которую разлюбили.

That’s the rub: это орёт царевна в исполнении актрисы, которую разлюбить невозможно. Это орёт Юппер. (Чудесный читатель купил нам билеты — и вот мы идем.)

Я привезла свою дочь в Париж на пять дней, всё в этой фразе казалось мне уродливым неестественным, но на сколько я должна была привезти в Париж свою дочь? Привезти навсегда и там оставить?

Смотреть на Париж так же трудно, как смотреть на мою дочь, так же трудно, как смотреть на людей, которых я рассматривала как потенциальных отцов для своей дочери. На последний день пребывания мы попали на прайд и шли по кварталу Маре в толпе обнажённых потных накуренных амуров (к некоторым для убедительности даже были приделаны крылышки). Это был марш осыпанных блёстками, невозможно желанных тел: смотреть на это было почти невыносимо, к тому же очень жарко.

После жизни, проведённой в американских глубинках и ямках, иногда полных обаяния, находиться в мировой столице прелести было задачей почти нелепой.

Глодаемая джетлагом, я оставила посапывающую дочь в гостинице и спустилась в сад Люксембург: там на меня удивлённо вылупились мраморные просвещённые дамы Жорж Санд и Мария Стюарт. Пока день не прикончил утро, пока Фро не проснулась, у меня была кучка времени поговорить в саду с самой важной для меня парижской тенью — тенью человека, который любил этот город сильнее всего, нет не так: который единственно и любил этот город в жизни, мог говорить о нем не останавливаясь, часами, ночами.

Тридцать лет спустя, после того как он погиб белой ночью под колёсами машины в совсем другом, не столь свойственном ему (зато крайне свойственном мне) городе, я не могу воспринимать Париж иначе, чем счастливого соперника/соперницу, с которым мне выпало разделить горе утраты.

Я помню, как ты рассказывал о времени своего бездомья и бродяжничества, когда ты спал в садах и на набережных, то есть и этот сад, и эти набережные, и эта река могут помнить тебя.

Не могут только утята, деловито качающиеся на раскалённой волне Сены.

Перед спектаклем Кастеллуччи “Береника” Расина с Юппер я получила смс от подруги: “Надвигается шторм, будьте осторожны”.

И предупреждение не было напрасным — когда мы вышли из театра, шёл дождь, и мы забежали в соседнее кафе.

За нами туда забежал перекусить Царевич, погубивший Беренику своим тщеславием и своей трусостью.

Он был очень узенький белобрысый с раскосами глазами, как у женщин Пикассо, и с огромными покачивающимися серьгами: вокруг него сидела сосредоточенная толпа поклонников и наблюдала, как он ест улиток.

Сама Береника не пришла, так как погибла.

Вот так, думала я, кто-то кого-то всегда переживает и ест улиток дождливым вечером (в тот же день молодая исследовательница сообщила мне, что занимается старым Родзевичем, который несколько помешался вообще и в частности — на тени несчастной совершенно не нужной и чуждой ему женщины, которая истязала его совершенно чуждыми и чужими ему буквами).

Юппер поразила меня безусловно, так, как на сцене не поражал вообще никто.

Она сохраняла абсолютную верность интонации Расина, ледяной тяжёлой остраняющей, и при этом смогла наполнить эти стихи огромным горем, огромной печалью человека, кото- рому предпочли нечто иное (допустим, власть над Римом).

Печаль окутывала её как туман (производства воображения режиссёра Кастеллуччи), в нем она блуждала в облачении Снежной королевы или Снегурочки.

Ползала падала восставала боролась:
Не надо так страдать — я этого не стою,
Не стоит наша страсть взаимная того.

Никогда я не видела столь точно переданной физиологии несчастной любви.

Что напомнило мне ту весну, когда ты меня разлюбил, перед тем летом, когда ты меня вновь немного полюбил и затем уже окончательно погиб: как я ползала и восставала.

Боровшиеся за то, как бы половчее поизящнее покинуть Беренику царевичи (их всего было двое, белый и чёрный, как в шахматах) были танцоры.

Балет соединялся с драмой, как два вида эмали, и по шву между ними проходила острая боль.

При этом, поскольку это всё же была Юппер, то есть именно что Снежная королева, всё это было сделано очень просчитанно, очень холодно (так же, как она наполняла в кино холодом своих любовниц, и убийц, и авторок — Бовари, Бронте)…

В какой-то момент (поскольку я не понимала ни слова из выкрикиваемых ею) я подумала, что, возможно, это и есть версия Снежной королевы, которую покидает Кай ради своей упорной сестры (тоже, если приглядеться, не вполне невинный сюжет).

И вот, Снежная королева так ужасает/ся, так вопиет, так напрягается, что почти начинает таять.

Когда мы ехали домой, Фрося с удивлением заметила, что наш автобус почти поплыл: то есть буквально, в него запрыгивали на остановках волны. А уже утром мы видели, что в садах и на бульварах завалились деревья, подобные несчастным убитым животным.