Август 2015 года
Донецк, Украина

(авторизированный перевод с англ. Макса Немцова)

И все же она не могла заставить себя уехать из Донецка, который был ей домом более шестидесяти лет. Когда из Калифорнии позвонила Маша, чтобы попробовать убедить ее уехать, пока шальной снаряд не попал в ее многоэтажку, Нина ответила, что она, так-растак, слишком старая, чтоб куда-то бегать.

— Мне уже все равно, — сказала она, хоть на самом деле и не рассчитывала, что Маша, которой исполнился тридцать один, поняла, каково это — ждать смерти во время войны. — Пускай за мной приходят.

Вновь оказавшись в оккупации, Нина совершала собственные маленькие подвиги сопротивления. Когда позвонили из института по поводу особой пенсии для участников войны, которые помогали расчищать Киев в 1940-х, она отказалась принимать деньги от нового правительства сепаратистов. Когда проведать их зашла Витина старая школьная подружка Ленка и сказала, что Донбассу лучше с Россией, Нина ей сообщила, что она полная дура, и сказала, чтобы не приходила больше, пока не поумнеет. Но, конечно, кроме этого, она мало что могла сделать.

Она видела, что дочери принять войну было трудно. В конце концов, Вита родилась в 1950-е, когда Советский союз обещал своим послевоенным детям вечный мир на земле. Главным лозунгом жизни был «Лишь бы не было войны». А теперь Вита от войны совсем поседела и даже краситься перестала. Нине странно было иметь седую дочь и до сих пор жить самой. Ее родители умерли, пока она была еще девочкой. Когда Витины дети Яна и Игорь уехали от боев в Киев, Вита сказала, что ей не хочется в шестьдесят с лишним лет становиться беженкой. Нина предпочла ей поверить, хоть и подозревала, что дочь бы тоже уехала, если б не она.

А теперь она сводила Нину с ума своим беспокойством.

В это душное утро, открыв обе балконные двери, чтобы квартиру хоть как-то протянуло сквозняком, Вита села за компьютер почитать новости, и тут Нина услышала, как она ахнула.

— «Снаряды попали в кладбище», — вслух прочла Вита и повернулась к Нине.

Ее карие глаза, отцовские, расширились от ужаса. Нина тут же поняла, что кладбище, упомянутое в заголовке, — то, где восемь лет назад они похоронили Ефима. Ее муж заслуживал покоиться с миром. Но война, казалось, вновь его отыскала.

— Ну кто так делает? — воскликнула Вита, садясь на краешек Нининой кровати. — Кто стреляет в мертвых?

— Сволочи, вот что, — ответила Нина, беря дочь за руку. Может, им и стоит уехать, в конце концов, — ради Виты.

Она задумалась, как на ее месте поступил бы Ефим. Судя по признанию, которое он оставил, она была уверена: он бы знал, что делать.

Восемь лет назад, когда они обнаружили это письмо, Нина попросила Виту никому о нем не рассказывать, только Андрею. Слишком уж постыдный это секрет, чтобы им с кем-нибудь делиться — даже с остальной родней. Она видела смущение во взгляде дочери, когда Вита пыталась приспособиться к этому новому образу своего отца.

Тем же вечером они позвонили Андрею в Москву. Вита спросила, один ли он в комнате, и он ответил:

— Да, что случилось?

— Это про папу, — сказала Вита. — Мы нашли письмо.

Встряла Нина:

— Наверное, будет лучше, если мы тебе его прочтем.

К тому времени Нина уже почти наизусть выучила некоторые фразы Ефима и, слушая, как ее дочь дрожащим голосом перечитывает письмо, жалела, что не может видеть глаза своего сына. Нина понимала, почему Ефим такое скрывал. Поскольку ее собственные документы были отмечены «проживанием на оккупированной территории», она знала, какое клеймо осталось бы на нем на всю жизнь. Но, хоть и понимала она ход его рассуждений, ей оставалось непонятно, стоило ли оно того.

Ее подруга Ирина однажды сказала, что у Нины была семья, но не было брака. Письмо Ефима заставило Нину задаться вопросом, насколько его прошлое ответственно за ту стену, которую она всегда между ними ощущала.

Она вспоминала, как они только познакомились, старалась припомнить, что именно он ей рассказывал тогда о войне. Она помнила, что он заикался только насчет своей семьи и — немного — о Берлине. Он вроде как темнил, а она не задавала вопросов, потому что встречала достаточно вернувшихся с фронта солдат, скорбящих вдов и бездетных матерей, чтобы понимать: давить на больную мозоль не стоит. Но что было б, надави она?

Или собери все намеки в одно целое: его ночные кошмары; не проходящий бронхит, который он, должно быть, подцепил в холодные месяцы в лагере; его причудливая склонность постоянно куда-нибудь сбегать; его внезапные вспышки гнева; как он не оформлял инвалидность; как изворачивался всякий раз, стоило Андрею или Вите пристать к нему насчет его воспоминаний о войне? Все это указывало на боль, которой она не распознавала почти шестьдесят лет их совместной жизни. Она себя чувствовала виноватой и глупой, но больше всего прочего ей было грустно. Грустно думать, что у них с Ефимом все могло бы сложиться по-другому.

Когда Вита дочитала Андрею письмо, он произнес:

— Бедный папочка. — Он не мог прийти в себя, сказал им: ему нужно больше времени подумать. Но Вите не хотелось, чтобы он сразу клал трубку. Нине казалось, что ее как-то мучает совесть, и ей хочется, чтобы брат разделил ее муки.

— Помнишь, как я вынудила его у нас в школе выступить? — сказала Вита со слезами на глазах. — Не могу даже представить себе, каково ему было говорить о войне перед всей этой детворой, пока я сидела там и пыжилась: посмотрите на моего папочку, героя, который дошел до Берлина.

Должно быть, Андрей спросил, как ко всему этому отнеслась Нина, потому что Вита глянула на нее и ответила:

— Мне кажется, лучше меня.

Еще через неделю, когда они заканчивали прибираться на его половине комнаты, Вита наткнулась на еще одну бумажку. То был квадратный листок из небольшого блокнота. Посередине шатким паркинсоновским почерком было выведено всего одно слово: «Хаим».

Нина не знала, что это может быть, но твердо верила: это означает что-то важное — муж хотел это записать, пока не стерлось из его слабевшего ума.

— Может, у него сын в Германии остался, — сказала она Андрею по телефону. — Он же там пять лет пробыл, все возможно. Чье еще имя будет настолько важным, чтобы вспоминать перед смертью?

— А почему тогда у его сына еврейское имя? — возразил Андрей. — Ты слишком «мыльных опер» насмотрелась, мама.

— Может, так его друга звали, — сказала Вита. — Кого-то из лагеря или, может, того кто помогал ему бежать.

Андрей попробовал запустить поиск Хаима по базе данных российских ветеранов войны, но никаких сведений не отыскал. Со временем им ничего не осталось, только убрать этот клочок бумаги туда же, к заявлению в КГБ, и они перестали гадать.

А первоначальный стыд Виты между тем сменился гневом. Нине она сказала, что возненавидела советскую власть не только за то, что хорошего человека вынудила жить в таком ужасе, что он не мог открыться даже своим ближним, а скорее за свою сломанную душу, что верила, будто стыд его был оправдан.

Андрей же откликнулся более активно. Взял несколько дней отпуска и поехал в ту часть Литвы, где служил в начале войны Ефим. Из ближайшего городка он позвонил Нине и сказал, что никаких остатков их армейской части он не нашел, но все равно хорошо, что он увидел эту землю и те сосновые леса, по которым отец бежал от фашистов.