Из раздела “От авторов”
* * *
Структура РР [“Родной речи”] 1949, как и многих хрестоматий для школьников младшего возраста, соотносится с календарным циклом. Из близких по времени выхода предшественников пособия 1949 г. здесь выделим не только аналогичные издания 1944–1948 гг., но и серию сборников-календарей “Круглый год”, в особенности же вышедший в 1948 г. сборник “Круглый год. Книга-календарь на 1949 год”, составителем и ответственным редактором которого выступила детская писательница Галина Карпенко (1908–1979). Из этого сборника, как мы увидим далее, для РР 1949 тоже было взято множество текстов.
Однако, прежде чем переходить к первому календарному разделу, целевая аудитория РР 1949 знакомилась с уже упоминавшимся нами новогодним стихотворением Сергея Михалкова о Сталине, в котором вождь охватывал мыслью пространство всего Советского Союза. Затем следовали не календарные разделы “Школа” и “Семья” (но для них составительницы, если получалось, тоже постарались подобрать тексты с сезонным (зимним) колоритом).
Казалось бы, логика требовала, чтобы хрестоматия начиналась с текстов о ближнем круге, окружающем ученика, то есть о семье, а уже потом круг расширялся до школы. Кстати, именно так — “Семья и школа” — назывался журнал, который должен был объединить родителей и педагогов в деле воспитания советских детей, он начал выходить в 1946 г. Однако составительницы РР 1949 пошли по иному пути, то ли потому, что хотели ещё раз напомнить первокласснику о месте, где ему предстоит провести ближайшие годы, то ли чтобы подчеркнуть приоритет общественного в СССР над личным.
И только после стихотворения о Сталине и разделов “Школа” и “Семья” учитель и первоклассники переходили к первому сезонному разделу РР 1949 — “Зима”. Далее в пособии были помещены два идеологических блока, приуроченных к календарным датам — “К ленинским дням” (ко дню смерти Ленина) и “Советская армия” (ко дню советской армии). Затем следовал познавательный блок “Город”. При этом раздел “Деревня” в РР 1949 г. отсутствовал, что целиком компенсировалось множеством текстов о селе, помещённых в других разделах. Следом располагался гигиенический блок “Будь чистым — будешь здоровым”, а за ним — тоже традиционный для хрестоматий раздел “Домашние и дикие животные” (подраздел “Домашние животные и дикие звери” включало в себя уже “Родное слово” Ушинского). Лишь после этого следовало возвращение к логике календаря — замыкали основную часть пособия разделы “Весна” и “Лето” (блок “Осень”, таким образом, из РР 1949 выпал). А завершал, как и начинал хрестоматию, Сергей Михалков — сразу тремя идеологически окрашенными стихотворениями. Самое последнее из них было написано в соавторстве, представляло собой текст не так давно принятого гимна Советского Союза и вновь содержало ритуальное прославление Сталина.
Как известно, и “Новая азбука” Толстого, и “Родное слово” Ушинского претендовали на роль своеобразной энциклопедии для детей, неторопливо, а главное, методично знакомившей юного читателя со всеми основными сферами жизнедеятельности человека, кроме сексуальной. Сходным образом были устроены книги Вахтерова “Мир в рассказах для детей”. Хотя РР 1949 явно подражала хрестоматии Ушинского и книгам Вахтерова, ни о каких подобных претензиях в случае с этим пособием говорить не приходится, даже если помнить о том, что оно было лишь первой частью триптиха хрестоматий для начальной школы.
Справедливости ради нужно отметить, что составительницам РР 1949 приходилось решать как минимум две задачи, которые перед Ушинским и Вахтеровыми не стояли.
Первой и самой сложной из них было соотнесение хронологии хрестоматии с хронологией учебного процесса первоклассников. Почему, например, не удалось включить в РР 1949 раздел “Осень”? Ответ связан с тем, что, приходя в школу 1 сентября, многие первоклассники ещё не умели читать и писать. Поэтому в течение четырех начальных месяцев учебы — с сентября по декабрь с его зимними каникулами — они занимались по “Букварю” и работали с прописями. “Книгой для чтения в I классе учитель начинает пользоваться со второго полугодия, после зимних каникул, с нового календарного года” (Кубарева 1949: 41). Заканчивалась учеба для всех классов в конце мая. Соответственно, разделу об осени в пособии для первоклассников просто не находилось места, на дворе всё время стояло другое время года. По этой же причине в РР 1949 отсутствует специальный блок о важнейшем советском празднике — дне октябрьского переворота, который отмечался 7 ноября по новому стилю. Эти зияния затем компенсировались в пособии “Родная речь” для второго класса 1949 г., где отыскивается и раздел “Осень”, и раздел “Великая Октябрьская Социалистическая революция”. Однако структурную чёткость и композиционную стройность РР 1949 это отнюдь не восстанавливало.
Вторая и тоже непростая задача, которую приходилось решать составительницам РР 1949, — это совмещение в пособии разделов принципиально разного типа и с принципиально разной генеалогией. Традиционнейшие для хрестоматий во всём мире разделы о временах года, школе, семье, правилах гигиены, диких и домашних животных (с подразделом “Сказки”) не слишком органично монтировались с обязательными для советских хрестоматий, а особенно хрестоматий сталинской эпохи, идеологическими разделами. Возможно, мы преувеличиваем и даже ошибаемся, но всё же решаемся предположить, что необходимость дополнять привычные блоки хрестоматии восхвалениями Сталина воспринимались дамами–педагогами, не говоря уже о Чуковской, Габбе и Халтурине, как “несварение желудка”(пользуясь ядовитым сравнением Мандельштама), с которым ничего поделать нельзя и которое нужно стоически принять и терпеть. Впрочем, “куче методистов”, составлявшей РР 1949, было не привыкать приспосабливаться к обстоятельствам времени. Уже первая подготовленная ими серия хрестоматий для начальных школ, изданная в 1938 г., содержала весь необходимый набор, да и в очередном издании “Русской грамоты” Соловьёвой и её коллег, выпущенном в 1926 г., рассказик в версии 1905 г. называвшийся “На птичьем дворе” (Соловьёва и др. 1905: 36–37) получил заглавие “На птичьем дворе совхоза” (Соловьёва и др. 1926: 74–75), а, например, старорежимная “птичница Наталья” (Соловьёва и др. 1905: 37) из этого рассказика преобразилась в передовую “птицеводку Наталью” (Соловьёва и др. 1926: 75).
Неизбежную пестроту и несостыкованность между собой разделов РР 1949 составительницы стремились уравновесить логичным расположением текстов внутри разделов. […]
* * *
Как обычно, в реальности замыслы составительниц были осуществлены идеально далеко не во всех случаях. Не способствовала этому и спешка, в которой им приходилось перерабатывать хрестоматию. Она не только привела к неизбежному ослаблению композиционной стройности РР 1949, но и спровоцировала целый ряд нелепых ошибок, а также искажений и пропусков фамилий при атрибуции текстов, составивших хрестоматию. Все подобные случаи будут отмечены нами в комментарии к этим текстам.
Тем не менее критические отклики на РР 1949 и её последующие клоны долгое время не появлялись. Лишь в 1953 г. в статье “О первой книге советского ребенка”, напечатанной в сборнике “Советская детская литература”, соавтор замечательной повести “Республика ШКИД” известный прозаик Л. Пантелеев(1908–1987) подверг серию хрестоматий для начальной школы, подготовленную Е. Соловьёвой и её коллегами сокрушительной критике. Составительницам досталось и за отсутствие в книге чёткой структуры:
Несмотря на довольно большое количество и разнообразие использованного материала, книги от начала до конца эклектичны, что не имеет ничего общего с тем умным и продуманным энциклопедизмом, который был присущ книгам для чтения Толстого, Ушинского и др. <…> Не только ведущей идеи, но и простого рабочего плана невозможно увидеть за этим хаотическим нагромождением случайных тем, навязчивых сентенций, санпросветовских лозунгов, загадок, скороговорок и газетных вырезок (Пантелеев 1953: 194, 200).
И за дурную редактуру отрывков из произведений классиков, в первую очередь Льва Толстого (Пантелеев 1953: 195–199). И за многочисленные неподписанные в РР 1949 прозаические тексты, в авторстве которых Пантелеев, не для всех случаев — обоснованно, уличил составительниц:
Пять-шесть хороших рассказов, десяток стихотворений Маяковского, Маршака, Барто, Михалкова, Твардовского, Исаковского, Суркова тонут, теряются в бесцветной массе самого низкопробного чтива, среди которого солидное место занимает творчество самих составительниц. <…> Я берусь утверждать, что ни в одном нашем детском журнале не приняли бы к печати таких, с позволения сказать, “рассказов”, как “Овцы”, “На обувной фабрике”, “Пруд в колхозе”, “Цветник на окошке”. А в хрестоматии “Родная речь” все они напечатаны. Печатаются они анонимно, без подписи, что свидетельствует о скромности авторов-составителей, но не делает эти рассказы ни на копейку лучше (Пантелеев 1953: 199, 200).
Завершается статья Пантелеева упованием на то, что в не очень далеком будущем положение дел с хрестоматиями для младшеклассников радикально поменяется:
Будем надеяться, что на нашей памяти <…> появится у нас умная, увлекательная, цельная, содержательная, проникнутая высокой идейностью книга для чтения, книга, достойная нашего времени и нашего будущего. В тесном содружестве советской педагогики и литературы эта задача может, должна, а следовательно, и будет успешно и победоносно решена (Пантелеев 1953: 205).
Гораздо мягче, но тоже критически, хотя и с совершенно других позиций, в 1960 году высказался о переизданиях хрестоматии, подготовленной Е. Соловьёвой и её коллегами заведующий методическим кабинетом белорусского города Пинска Б. Узденский:
Эта книга выдержала 16 изданий. Десятки тысяч школьников получили первое представление об окружающей жизни, читая эту книгу. Уже одно это убедительно говорит о её достоинствах. Но посмотрим, чего не хватает учебнику, в чем не отвечает он требованиям нашего времени.
На январском заседании методического объединения начальных классов нашего города обсуждалась “Родная речь” для I класса. Большинство учителей высказало мнение, что книгу следует переработать и привести в соответствие с требованиями новой программы и только тогда она будет полноценным пособием в обучении детей грамоте. <…> Учитель не найдёт в “Родной речи” ярких, красочных картин труда советских людей, взрослых и школьников, картин, которые помогли бы организовать интересную беседу. <…> Природоведческий материал в “Родной речи” есть, но подобран неудачно. Например, раздел “Домашние и дикие животные” слишком обширен, в то время как такой же материал имеется в букваре. Об отдельных животных говорится больше, чем надо. Особенно повезло хитрой лисе: о ней речь идет в семи баснях и сказках. <…> Лишним является и стихотворение “Кремлевские звезды”, помещённое в букваре и хорошо знакомое каждому дошкольнику. <…> Рассказ “Мама — летчица” очень длинен. К тому же профессия летчицы недостаточно характерна, дети находят там мало близкого и понятного, статья не вызывает у них ожидаемых эмоций. <…> Наши школьники любят Советскую Армию и охотно читают о подвигах защитников Родины. Однако помещённая статья “Советская Армия” написана сухим и малодоступным языком. <…> В ней имеются такие неизвестные учащимся первых классов слова, как “захватчики”, “крестьяне”, “бомбардировщики”, “истребители”. <…> Отдельные тексты вообще устарели по своему содержанию и требуют замены. Например, стихотворение А. С. Пушкина “Вот бегает дворовый мальчик” со словами “дворовый”, “преобразив”. Ряд учителей указывают, что и стихотворение С. Михалкова “Медаль”, в котором имеются слова “стахановка”, “молва”, трудно для учащихся I класса. <…>
Нет сомнения, что имеющиеся книги для детского классного чтения будут в скором времени переработаны и приведены в соответствие с новыми программами. Хотелось бы, чтобы это [было] сделано с истинной любовью к детям, с тонким пониманием их психики, тех особенностей, которые отличают, например, первоклассников от учащихся других классов (Узденский 1960: 110–112).
Сегодня мы знаем, что гневная статья Пантелеева и осторожные сетования Узденского и его коллег из Пинска не имели абсолютно никаких реальных последствий и что модификации РР 1949 продолжали издаваться в СССР в течение ещё долгих лет. Именно это обстоятельство и сподвигло нас вплотную заняться комментированием РР 1949. Подготовленное коллегами Евгении Соловьёвой пособие послужило основополагающей базой для всех последующих изданий до 1968 г. включительно. Какие-то фрагменты изменялись по политическим причинам, какие-то вовсе исчезали, но структура книги, а также иллюстрации (сначала — чёрно-белые, потом — цветные) оставались в основном неизменными, так что значительная масса текстов хрестоматии входила в читательский рацион школьников в течение двадцати лет (учитывая, что в 1969 г. дети занимались ещё по изданию 1968 г.).
В частности, по текстам, помещённым в различных изданиях, наследующих этой хрестоматии, в числе “десятков тысяч школьников” в разное время учились почти все люди, которых обычно называют “бэби-бумерами”, то есть значительная часть тех, кто принимает сегодня в России политические решения. Мы далеки от гипотезы, что эти решения продиктованы их детским чтением. Но такая ментальная археология нам кажется не лишённой интереса.
Из цикла Л. Рубинштейна “Всякой вещи своё место”
Гимн Советского Союза
Я как человек, росший под неумолчные звуки радио, твердо усвоил, твердо запомнил ту рамку, которая с двух сторон поддерживала и ограничивала многоголосный и многомерный поток этих радиозвучаний.
Радио начинало вещать, начиная с очень бодрых звуков гимна в шесть часов утра и заканчивая теми же звуками, но казавшимися более усталыми, в двенадцать ночи.
“Я помню гимна звук прелестный — (снова самоцитата) — в шесть ровно, будто и не спал. Наверное, радиоточку кто-либо выключить забыл”.
Я помню, как первого (или второго?) мая пятьдесят, представьте себе, третьего года мы с соседским Павликом (я в новой розовой тенниске, а он не помню, в чем) во весь голос распевали во дворе: “Союз нерушимый, сидим под машиной и кушаем кашу за Родину нашу!”
А чуть позже, — и вовсе непочтительно и при этом громко хохоча по поводу собственного остроумия, — “Схватила навеки Великая Русь”.
Проходившая мимо Клавдия Ефимовна с двумя авоськами в руках лишь фыркала в ответ. Её дочка Рита, наша ровесница, семенила вслед с равнодушным, но при этом торжествующим видом. А всё потому, что в этот же самый день её приехавшая из Харькова тётя Бетя подарила ей целую коробку игрушечной посуды. Ого! До нас ли ей было.
А все остальные, кто во дворе, включая даже и нетрезвого с самого утра одноногого баяниста дядю Колю, и вовсе нас не замечали, что было даже и несколько обидно.
Примерно в тот же самый момент мой старший брат, уже пятнадцатилетний почти что круглый отличник, на коммунальной кухне, умываясь под рукомойником, комически отфыркиваясь и сдувая мыльную пену с губ, дурным голосом, заметно фальшивя и слегка меняя слова, подпевал висевшей на ободранной стене чёрной тарелке-радиоточке: “Кипучая! Вонючая! Никем не победимая!”
Женщина со странным именем Ганя неопределенно покряхтывала и почему-то озиралась по сторонам.
А Сергей Александрович Фомин, лётчик в отставке с больным сердцем, проходя мимо, слегка, как бы шутливо проходился своей большой рукой по его затылку, как бы говоря: “Ну, ты это, не очень-то”. И, в общем-то, улыбался.
Потому что праздник. Потому что, вообще-то, всё хорошо в этом мире, и все целы, и нет войны.
А страшно почему-то не было. Мы не боялись почему-то совсем. Даже и в голову такое не приходило. И даже взрослые почему-то не боялись. Даже не знаю, почему. Видимо, потому что его уже не было.