№ 121
В доме кто-то есть. Слышно, как он ходит по комнате наверху. Как встаёт с кровати или спускается на кухню. Слышен шум в трубах, когда он набирает воду в чайник. Слышны металлический звук, когда он ставит чайник на плиту, и едва уловимый щелчок, когда зажигает конфорку. Затем наступает пауза, пока не закипит вода. Шорох чайных листьев и бумаги, когда сначала одна, затем ещё одна ложка чая достаётся из бумажного пакета и засыпается в заварочный чайник, затем струя воды, заливающая листья, но эти звуки можно услышать только на кухне. Я слышу, как открывается холодильник — его дверца ударяется об угол кухонного стола. Затем ещё одна пауза, пока заваривается чай, и вскоре я услышу, как из шкафа достают чашку и блюдце. Мне не слышно, как чай переливается в чашку, но слышны шаги из кухни в гостиную, когда он идёт по дому с чашкой чая. Его зовут Томас Сельтер. Дом — каменный, в два этажа, на окраине города Клерон-су-Буа на севере Франции. В дальнюю комнату, окна которой смотрят в сад и на стопку дров, никто не заходит.
Сегодня восемнадцатое ноября. Я свыклась с этой мыслью. Я свыклась со звуками, с тусклым утренним светом и дождём, который вот-вот обрушится на сад. Я свыклась со звуками шагов и то открывающихся, то закрывающихся дверей. Я слышу, как Томас идёт из гостиной в кухню, ставит чашку на стол, после чего я слышу его в прихожей. Я слышу, как он снимает пальто с крючка, как роняет и поднимает зонтик.
Когда Томас выходит в ноябрьский дождь, в доме становится тихо. Слышны только мои собственные звуки и слабый шум дождя за окном. Слышно, как карандаш царапает бумагу и как я отодвигаю стул, чтобы встать из-за стола. Слышны мои шаги и едва уловимый скрип ручки, когда я открываю дверь в коридор.
Пока Томаса нет, я брожу по дому. Иду в туалет и захожу за водой на кухню, но быстро возвращаюсь в комнату. Я закрываю дверь и сажусь на кровать или на стул в углу, чтобы меня нельзя было увидеть через окно из сада.
Когда Томас возвращается с двумя тонкими пластиковыми пакетами, дом снова наполняется звуками. Ключ в замке и ботинки, которые он вытирает о коврик. Шорох пакетов, когда он ставит покупки на пол. Звук, с которым он закрывает зонтик и кладёт его на стул в прихожей, и почти сразу после я слышу, как он вешает пальто на крючок у двери. Я снова слышу шорох пластика, когда он ставит пакеты на кухонный стол и достаёт продукты. Он кладёт сыр в холодильник, две банки помидоров –– в шкаф и оставляет плитку шоколада на кухонном столе. Когда пакеты опустошены, он сминает их и убирает в шкафчик под раковиной. Затем закрывает дверцу и оставляет их тихо шуршать внутри.
В течение дня я слышу его в кабинете наверху. Я слышу, как скользят по полу колёсики кресла и как принтер печатает этикетки и письма. Я слышу шаги на лестнице и глухой отзвук половиц, когда Томас кладёт посылки и письма на пол в прихожей. Я слышу его на кухне и в гостиной. Я слышу, как рука или рукав касаются стены, когда он снова поднимается по лестнице, слышу его в ванной и слышу звук из унитаза, который может производить только человек, писающий стоя.
Вскоре я снова слышу его на лестнице и в прихожей, после чего он заходит в гостиную и садится в кресло у окна, выходящего на дорогу. Он ждёт, читая или наблюдая за ноябрьским дождём.
Он ждёт меня. Меня зовут Тара Сельтер. Я сижу в самой дальней комнате, окна которой смотрят в сад и на стопку дров. Сегодня восемнадцатое ноября. Каждый вечер, когда я ложусь спать на кровать для гостей в этой комнате, — восемнадцатое ноября, и каждое утро, когда я просыпаюсь, — восемнадцатое ноября. Я больше не жду, что проснусь девятнадцатого ноября, и уже не помню семнадцатое ноября так, будто оно было вчера.
Я открываю окно и бросаю немного хлеба птицам, которые скоро соберутся в саду. Они прилетают, когда дождь ненадолго затихает. Сначала дрозды, принимающиеся клевать последние яблоки на дереве или брошенный мною хлеб, а чуть позже — одна-единственная малиновка. Немного погодя за ней появляется длиннохвостая синица, тоже одна, а затем и несколько больших синиц, которых дрозды тут же прогоняют. Вскоре снова начинается дождь. Дрозды ещё какое-то время продолжают клевать, но, когда дождь усиливается, они взлетают и прячутся в изгороди.
Томас разжёг камин в гостиной. Он принёс дрова из сарая, и вскоре я почувствую, как в доме становится теплее. Я слышала звуки из прихожей и гостиной, но теперь, когда Томас сидит и читает, я слышу только, как мой карандаш царапает бумагу — шёпот, который вскоре растворится в шуме дождя.
Я подсчитала дни, и если подсчитала правильно, то сегодня восемнадцатое ноября № 121. Я слежу за днями. Я слежу за звуками в доме. Когда становится тихо, я ничего не делаю. Я ложусь и отдыхаю на кровати или читаю книгу, но не издаю ни одного звука. Или почти ни одного. Я дышу. Я встаю и тихо хожу по комнате. Именно звуки ведут меня. Я сажусь на кровать или осторожно отодвигаю стул от стола у окна.
В середине дня Томас включает музыку в гостиной. Сначала я слышу его в коридоре и на кухне. Я слышу, как он ставит чайник на газовую конфорку, и слышу его шаги, когда он возвращается в гостиную и включает музыку. Тогда я знаю, что погода скоро прояснится. Облака разойдутся, и проглянет солнце.
Когда начинает играть музыка, обычно я принимаюсь за сборы. Я встаю, надеваю пальто и сапоги. Я жду у двери до тех пор, пока музыка зазвучит настолько громко, что я смогу выйти из дома незамеченной, потому что доносящаяся из гостиной мелодия заглушает звуки открывающихся дверей, шагов и дверей закрывающихся.
Я выхожу из дома через дверь, ведущую в сад. Я перекидываю сумку через плечо и осторожно выхожу в прихожую, открывая дверь комнаты и закрывая её за собой. На полу лежат три конверта среднего размера и четыре коричневые картонные посылки с нашим именем: “Т. и Т. Сельтер”. Это мы. Мы торгуем антикварными книгами, специализируемся на иллюстрированных изданиях XVIII века. Мы покупаем их на аукционах, у частных коллекционеров или других книготорговцев, перепродаём и отправляем книги, завёрнутые в коричневый картон с нашим на нем именем. Я бесшумно проскальзываю мимо посылок на полу, открываю дверь и выхожу на улицу. Зонтик мне не нужен. Всё ещё немного моросит, но вскоре дождь прекратится. Я не иду по садовой дорожке, ведущей к калитке, вместо этого я сворачиваю налево и двигаюсь вдоль дома, мимо сарая, в угол сада, который не видно из дома. Пройдя грядку с луком-пореем и две грядки мангольда, я подхожу к лазу в изгороди и оказываюсь на дороге. Я мельком оглядываюсь. Я замечаю струйку дыма, поднимающуюся из трубы, слышу едва различимые звуки музыки, но ускоряюсь. Уже через несколько шагов я не слышу ни музыки, ни дождя: дождь прекратился, музыка осталась позади, и единственные звуки –– мои шаги по тротуару, шум редко проезжающих машин и приглушённые детские голоса из школы через пару улиц.
Вскоре заметив, что дождь прекратился, Томас выключает музыку. Он надевает пальто и подбирает стопку писем и посылки с пола. В 15:24 он выходит из дома. С письмами и посылками. “Т. и T. Сельтер”. Это мы. Но между нами встало время. Мы идём по узким дорожкам — в город или обратно домой. Мы на улице, гуляем, пока затих дождь, но ходим разными путями. Он не ожидает встретить меня по дороге и не встречает. Я знаю другой маршрут, и, когда он возвращается домой, я уже снова сижу в комнате, окна которой смотрят в сад.
Если мне что-то нужно, я отправляюсь в небольшой супермаркет в нескольких улицах отсюда. Я никуда не спешу и обычно возвращаюсь домой обходными путями. Я прохожу в калитку и иду по садовой дорожке к задней двери, отпираю её и захожу внутрь. В доме тихо. Томаса нет, и дождь прекратился. Он где-то в городе, и, когда он отправит посылки, солнце пробьётся сквозь облака. Он идёт через лес, спускается к реке и возвращается только ближе к вечеру, когда снова начинается дождь, потому что дома его никто не ждёт и ему некуда торопиться.
Обычно, вернувшись, я заношу покупки в комнату. Я вешаю пальто на спинку стула, снимаю сапоги и иду на кухню. У раковины стоит чашка, чайник на плите всё ещё чуть тёплый. Я нахожу следы Томаса по всему дому. Я поднимаюсь по лестнице и захожу в кабинет. На столе стопками лежат книги и разбросаны бумаги. Книги на полках и в коробках на полу. Одна из коробок открыта, потому что Томас что-то искал и забыл закрыть её. В спальне, расположенной возле кабинета, всё выглядит так, будто кто-то только что проснулся, но использовал только одну сторону кровати.
У меня есть полтора часа в доме до того, как вернётся Томас. У меня есть время, чтобы сходить в душ или постирать что-то из одежды в раковине, есть время взять книгу с полки и сесть в одно из кресел у окна.
Если я провожу время в гостиной, то обычно слушаю музыку или читаю до тех пор, пока не начинает темнеть, но сегодня я осталась здесь, в комнате, окна которой смотрят в сад и на стопку дров. Я слышала, как Томас снимает пальто с крючка, слышала, как он выходит из дома. Я открыла дверь в прихожую, посылки больше не лежали на полу, и села за стол у окна. Сегодня восемнадцатое ноября. Я начинаю свыкаться с этой мыслью.
Ранним утром семнадцатого ноября я попрощалась с Томасом на пороге. Было без четверти восемь, такси ждало на дороге у дома, и я успевала на поезд, отправлявшийся из Клерон-су-Буа в 8:17. Я ехала в Бордо на ежегодный аукцион иллюстрированных изданий XVIII века. Было пасмурно, в воздухе чувствовалась влажность, но дождь не шёл.
Со станции в Клерон я доехала до Лилль-Фландрии, пересела на Лилль-Европу и добралась до Парижа, где пересела на поезд до Бордо. В Бордо я приехала ближе к двум, и после короткого замешательства из-за дорожных работ перед вокзалом — ограждений, указателей и закрытых переходов — нашла дорогу к выставочному центру, где проходил аукцион, и спустя пару минут уже стояла перед ним. Я зарегистрировалась, получила программу и бейдж с надписью “Седьмой салон Люмьеров”, моим именем под ней и ещё ниже названием компании — “Т. и Т. Сельтер”.
У меня было время до начала главного аукциона иллюстрированных изданий, который начинался в три. Несколько других аукционов уже прошли, и я прочитала в программе, что в этом году также были запланированы лекции и панельные дискуссии, но я не собиралась в них участвовать.
Я немного помедлила на входе и едва не растерялась снова, оказавшись среди этой конференционной атмосферы — с закрытыми дверями и оставленными повсюду кофейными чашками, — пока не нашла указатели и стрелки, ведущие к аукционному залу и соседнему с ним антикварному, в котором, как и всегда, букинисты разместили длинными рядами свои стенды с книгами и научными иллюстрациями. У меня уже было довольно чёткое представление о том, в аукционах каких книг я приму участие, и, просмотрев самые важные из них, я решила пройтись по антикварному залу. Я поздоровалась с несколькими книготорговцами, которых знала по предыдущим выставкам, и ближе к трём часам заняла место в аукционном зале, вскоре заполнившемся людьми, выходящими из конференц-залов.
На аукционе мне удалось купить двенадцать изданий. Пять — на которые у нас уже были запросы, и ещё семь, которые, как я считала, мы сможем продать по выгодной цене. Преимущественно мы торгуем книгами по умеренным ценам и продаём их разным коллекционерам — в основном в Европе, но у нас есть клиенты и в других частях мира. Как правило, именно я посещаю аукционы и букинистические магазины, а Томас отвечает за ведение учёта и отправку книг. Поначалу мы делали всё вместе, но со временем распределили обязанности. До сих пор не до конца понимаю, почему именно я стала везде ездить. Возможно, потому что я не против путешествий, а может, потому что довольно быстро выработала особое чутье к книгам — я чувствую бумагу, у меня намётан глаз на качественную печать и удачный переплёт. Не знаю, в чем здесь дело, но это происходит почти на физическом уровне –– я как гусеница-пяденица, проверяющая, стоит ли ползти по листу, или как птица, прислушивающаяся к движению насекомых под корой дерева. Это может быть какая-то деталь: шелест перелистываемых страниц, ощущение от букв, глубина печати, насыщенность иллюстрации, точность деталей изображения, цвет обрезов –– не знаю, что именно становится решающим фактором, потому что, хотя я обычно и понимаю заранее, какие издания меня интересуют, решение о покупке книги принимаю, только когда та попадает ко мне в руки.
После аукциона я вернулась в антикварный зал, заплатила за книги, которые просила отложить, и нашла ещё шесть изданий, которые давно искала, и пару, о которых раньше не слышала. Обычно я сразу отправляю в Клерон-су-Буа самые тяжёлые и дорогие книги, а какие-то покупки часто кладу в сумку и ношу с собой: в этот раз это неизвестный мне карманный справочник по птичьим голосам, упорядоченный по звукам, второе издание справочника по анатомии животных Харкарда и прекрасный экземпляр знаменитой книги Буасо о пауках Atlas des Araignées, которую один из наших постоянных клиентов хотел подарить подруге и которую мы обещали поискать для него.
Во второй половине дня семнадцатого ноября я села на поезд в Париж и поздно вечером добралась до “Отеля дю Лизон”, в котором мы останавливаемся, когда бываем в городе. Отель находится на углу с улицей Альмагест, где расположены антикварные магазины нескольких книготорговцев, с которыми мы сотрудничаем, и где наш хороший друг Филип Морель открыл лавку старинных монет. Мои планы на следующие два дня, помимо закупки книг для нашей компании и встречи с Филипом, включали в себя посещение научной библиотеки Bibliothèque 18 в районе Клиши, там на следующий день, девятнадцатого ноября, у меня была назначена встреча с научной сотрудницей библиотеки по имени Нэми Шаре, описавшей некоторые ранее не замеченные особенности графических техник XVIII века. Её открытие определённых изменений в инструментах и методах работы граверов позволило с высокой точностью датировать иллюстрации конца этого периода и тем самым пролить свет на несоответствия между временем создания иллюстраций и годом издания.
Добравшись до отеля, я позвонила Томасу. Разговор вышел недолгим. Я рассказала ему о дневных находках и спросила, есть ли у него на примете ещё какие-то названия, которые можно было бы добавить в мой список покупок на следующий день. Ему на ум пришли несколько изданий, которые, по его мнению, стоило бы поискать, и, кроме того, днём он попросил двух наших коллег с улицы Ренар, прилегающей к улице Альмагест, отложить для него пару книг. Он хотел бы, чтобы я их изучила и купила, если они будут в приличном состоянии. Я внесла эти названия в свой список и пообещала внимательно рассмотреть их на следующий день. Мне кажется, мы ещё немного поговорили об аукционе и ноябрьской погоде, прежде чем два или три раза пожелали друг другу спокойной ночи и закончили разговор.
Мы стараемся избегать длинных телефонных разговоров, когда находимся вдали друг от друга. Не только потому, что иначе мы бы вели подробные беседы о состоянии книг, годах их издания, иллюстрациях и ценах, но и потому, что эти разговоры только увеличивают расстояние между нами. Стоит нам отойти от простых и практических тем, как разговор незаметно превращается в своего рода звуковую связь, приглушённое любовное бормотание. Наш диалог, вначале осмысленный и связный, становится обменом разрозненными фрагментами, лишёнными как предложений, так и смысла: короткие слова и звуки, которые, по-видимому, должны поддерживать связь между нами, вместо этого чересчур явно показывают, что мы находимся далеко друг от друга. Со временем мы научились распределять задачи между собой, придерживаться практических тем и общаться только тогда, когда это необходимо.
Я уже забыла многие детали нашего разговора, но Томас, который помнил семнадцатое ноября, словно это было вчера, рассказал мне, с каким восторгом я делилась своими находками и размышляла о том, что компании “Т. и Т. Сельтер” стоит расширить сферу своей деятельности и заняться продажей научных изображений и иллюстраций. По большей части мы обсуждали практические сложности, связанные с моим предложением, в особенности доставку, которая, судя по всему, легла бы на Томаса. Я считала, что эту идею стоит обдумать, но Томас был настроен скептически.
Я не помню оставшуюся часть разговора, но помню, что после него я сходила в душ, затем села на кровать и пробежалась по списку книг. Помню, что была немного уставшей после поездки, что поставила будильник на телефоне, разделась и легла спать.
Я до сих пор не знаю, хорошая ли это идея, чтобы “Т. и Т. Сельтер” начала продавать научные изображения и иллюстрации, но знаю, что подобные размышления больше не имеют значения. Я также знаю, что Томас давно отнёс посылки на почту, что он спустился к реке и старой водяной мельнице, прошёл через лес и скоро вернётся.
Я слежу за дождевыми тучами. Именно они сообщают мне, что время на исходе. Свет угасает, и я вижу, как небо становится темно-серым. Если я сижу в гостиной с книгой, становится слишком темно для чтения, и я готовлюсь вернуться в комнату для гостей. Я задерживаюсь на минуту, прислушиваюсь к дождю, и, когда он усиливается, я знаю, что Томас скоро вернётся. Я встаю из кресла у окна. Я иду на кухню, мою чашку, оставленную у раковины, тщательно вытираю её полотенцем, ставлю обратно в шкаф и возвращаюсь сюда. Обычно, прежде чем покинуть гостиную, я не забываю включить обогреватель. Угли в камине давно остыли, и Томас скоро вернётся, промокший до нитки.
Но сегодня я не сижу в гостиной. Я сижу за столом в комнате для гостей, снова собираются дождевые тучи. Я смотрю в окно на сад и яблоню. Пара плодов упала на траву, слабый ветер почти высушил оставшиеся осенние листья, пока я здесь сидела, но вскоре дерево вновь намокнет под дождём. Я всё ещё вижу птиц, когда они снуют в тусклом свете. Они чувствуют приближение дождя, но ещё не спрятались в живой изгороди.
Пока я жду, что Томас пройдёт мимо, за окном смеркается. Буквы на бумаге передо мной становится сложно прочесть. Я прикрыла дверь в коридор и отошла от окна. Обычно, когда я жду Томаса, я сажусь на кровать и знаю, что на тропинке в конце сада сначала покажется одна, а затем другая тень. Первая — это наш сосед. Вторая — Томас, идущий к дому под дождём. Это единственный раз за день, когда я его вижу: мокрая тень у забора. В остальное время он всего лишь звуки в комнатах дома.
Только когда Томас снова становится звуками в комнатах дома, я включаю свет. Я слышала его шаги по садовой дорожке, поворот его ключа в замочной скважине и как открылась и закрылась дверь. Я слышала, как он вытирает ноги о коврик, и слышала едва различимый щелчок выключателя, когда он зажёг свет в прихожей. Я вижу, как свет просачивается под мою дверь, и включаю настольную лампу. Мой свет заполняет комнату и просачивается под дверь, но в прихожей его не видно, потому что он целиком сливается с её светом.
Я снова сажусь за стол у окна и вскоре услышу шаги Томаса на лестнице и в коридоре. Я слышу его на кухне и в прихожей. Я слышу, как он открывает дверь на улицу и выходит из дома, чтобы принести из сада лук-порей и пару луковиц из сарая. Я слышу, как он надевает резиновые сапоги, стоящие у входа. Я слышу его шаги вдоль дома, потом наступает тишина, и я снова слышу его, когда он возвращается с овощами. Я слышу, как он нарезает овощи для супа. Я слышу, как закипает вода в кастрюле на плите, и, когда суп готов, я слышу, как по кухонному полу двигается стул. Чуть позже я слышу шум воды, бегущей по трубам, когда Томас моет тарелку в раковине на кухне, и слышу, как он возвращает её на полку в шкафу, прежде чем перейти в гостиную. Он проводит вечер за чтением Lucid Investigations Джоселин Мирон, и на часах будет почти полночь, когда он выключит свет в прихожей и поднимется на второй этаж, но это случится не сейчас, вечер только начался, Томас переодевается в спальне наверху, а я пытаюсь вспомнить длинную череду ноябрьских дней, которые начинают сливаться в моей памяти в один. Мне необходимо запомнить 121 день. Если получится.
Поначалу в восемнадцатом ноября не было ничего необычного. Я проснулась в гостиничном номере около 7:30 и через полчаса спустилась на завтрак. Днём я зашла в пару букинистических магазинов на улице Альмагест и по дороге заглянула в лавку Филипа Мореля в доме № 31. Новая помощница Филипа, которую я видела впервые, сказала, что тот вернётся ближе к вечеру, и я ответила, что загляну в районе пяти. Я нашла несколько нужных мне книг у книготорговцев, к которым мы обычно заходим, когда бываем в городе. На улице Ренар я зашла посмотреть экземпляр Histoire des Eaux Potables, который Томас нашёл для продажи и о котором нас уже не раз спрашивал один клиент. Это был весьма неплохой экземпляр, и я сразу же его купила и убрала в сумку, чтобы уже на следующий день отвезти в Клерон-су-Буа, откуда Томас отправил бы его нашему нетерпеливому клиенту. У того же книготорговца я нашла ещё пару книг, которые купила и попросила отправить в Клерон, а у другого — забрала экземпляр The Heavenly Bodies Торнтона — в хорошем состоянии, с двумя изображениями, которые были включены только в это издание, напечатанное двумя небольшими тиражами в 1767 году.
Ближе к пяти я снова спустилась по лестнице в лавку Филипа Мореля. Мы довольно давно не виделись — полгода, а может, и больше — и долго сидели за большим письменным столом в передней комнате магазина и говорили, пока он то и дело обслуживал клиентов или отвечал на телефонные звонки. Я рассказала ему о доме в Клерон-су-Буа, где он ещё не успел побывать, хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как мы туда переехали. Я рассказала о любви, о яблоне в саду, о луке-порее и о мангольде. Я рассказала об осенних наводнениях, о реке, которая время от времени выходит из берегов, и рассказала о нашем бизнесе, который постепенно стал приносить нам достаточно средств для жизни, о растущем спросе на иллюстрированные издания XVIII века, об аукционе и о моих недавних находках. Филип рассказал о жизни на улице Альмагест, о своей новой возлюбленной Мари, которую я встретила в лавке ранее в тот день, об осенних политических волнениях и о высоком спросе на редкие и вполне рядовые предметы прошлого, который он тоже ощутил на продажах в своём магазине.
Основная специализация Филипа –– торговля монетами времён Римской империи, занятие, которое большинство его друзей не восприняли всерьёз, когда он, будучи совсем молодым, открыл свой магазин, но которое в последние годы стало весьма прибыльным делом. Он с удивлением рассказывал, как его несколько раз приглашал на ужин один из постоянных клиентов и как он вдруг оказывался в центре внимания заинтересованных слушателей — не только пожилых господ, но и молодых мужчин и женщин, — которым не терпелось услышать об императорских монетных указах, о тонкостях техники чеканки или о вызывающих некоторые сомнения находках монет в Беларуси. Он рассказывал о людях, которые вдруг решали провести гостей по своим просторным парижским апартаментам, чтобы показать коллекцию монет, об отсутствии у гостей удивления или неловкости из-за такого увлечения хозяина — о, напротив, живом энтузиазме приглашённых, которые внимательно изучали последние приобретения хозяина, вооружившись мощными лупами. Филип признался, что был немало удивлён, когда его непримечательное увлечение получило столько внимания. Маленькие металлические эмблемы из далёкого прошлого, судя по всему, стали новым объектом одержимости коллекционеров — пусть ещё не совсем волны, но по крайней мере растущего интереса, который он отчётливо видел по своим продажам.
Мы немного поразмышляли о вероятных причинах этого спроса на трофеи прошлого, и я показала Филипу экземпляр Histoire des Eaux Potables. Мы говорили о настойчивости, с которой покупатель стремился заполучить эту книгу, и недоумевали, зачем кому-то покупать её. Кто приобретает книгу более чем двухсотлетней давности об истории питьевой воды? Какой-то коллекционер, но что именно он коллекционирует и каким образом в его собрание должна вписаться эта книга, угадать было сложно. Всё, что я о нем знала, –– это его имя, адрес и голос в телефоне, которым он несколько недель назад уже в третий раз интересовался этой книгой. Я предполагала, что он мужчина средних лет, и я знала, что он уже купил у нас две или три книги, но не могла вспомнить, какие именно.
Я до сих пор помню, что мы говорили о растущем интересе к реликвиям прошлого с определённой иронией и отстранённостью. Хотя, пожалуй, мы и сами были захвачены этой ностальгией или жаждой истории — можно назвать как угодно, — мы оба были немного удивлены, что это явление начало распространяться. Мне кажется, ещё чуть-чуть и мы бы начали оправдываться за свои странные увлечения, которые, как оказалось, теперь разделяло всё большее число людей. Но мы по крайней мере сделали это делом своей жизни. Теперь это наши профессии, а не просто развлечение или мимолётная примета времени. У нас были компании “Т. и Т. Сельтер” и “Морель Нумизматик”, которыми нужно заниматься, и, вероятно, мы считали, что наша связь с внутренними ностальгиками прагматичнее, чем у наших клиентов.
К счастью, наш разговор прервал приход Мари, девушки Филипа. Он представил нас, мы обменялись несколькими фразами о только что завершившейся беседе и о нашей предыдущей встрече в тот день. Немного погодя Мари принесла стул и села за прилавок, пока Филип отправился в ближайший магазин, чтобы купить еды и пару бутылок вина.
Это был один из первых холодных ноябрьских вечеров. Утром прошёл небольшой дождь, остальную часть дня было пасмурно, хотя временами и выглядывало солнце, и теперь в магазине стало довольно прохладно. На небольшой кухне в подсобке магазина, где Филип жил в первые годы после открытия, стоял старый газовый обогреватель, и мы с Мари решили попробовать включить его. Мари стёрла слой пыли с его поверхности, и вместе нам удалось установить большой синий газовый баллон, лежащий рядом с обогревателем, а затем с трудом передвинуть тяжёлый прибор в магазин и поставить поближе к прилавку. В кухонном ящике мы нашли коробок спичек и зажгли газ. Когда Филип вернулся, магазин уже прогрелся, и мы, устроившись за прилавком, ели, пили вино и говорили несколько часов.
Из того вечера я особенно отчётливо запомнила, как мне было приятно находиться рядом с Филипом и Мари. Между ними царила близость, которую сложно не заметить. Не та молчаливая сосредоточенность, исключающая других людей и возникающая, когда влюблённые не могут ни на секунду перестать искать контакта взглядом и касанием, и не та хрупкая близость, которая заставляет других чувствовать себя помехой и вызывает желание просто оставить влюблённых наедине с их новым нежным союзом. Вокруг Мари и Филипа в комнате витало спокойствие, напомнившее мне то время, пять лет назад, когда я познакомилась с Томасом. То внезапное ощущение, что вас объединяет что-то необъяснимое, удивление от того, что существует другой — человек, который делает всё простым, — который одновременно дарит покой и будоражит. Филип и Мари, очевидно, намеревались провести вместе остаток жизни — всё было так просто, что теперь им не осталось ничего, кроме как ждать, что принесёт будущее. В этом плане мой визит был естественным событием: я была кусочком их совместной жизни, своего рода коллегой и подругой, женой одного из друзей молодости Филипа. Я ничему не мешала, не приносила ни пользы, ни неудобств, не была ни противницей, ни помощницей, не была ни покупательницей, ни продавцом — я просто была в их жизни.
Я больше не помню подробностей того вечернего разговора, но помню атмосферу в комнате. Я помню, что в какой-то момент сидела и рассматривала угол старого широкого дубового письменного стола, за которым мы сидели и который служил в магазине прилавком. Я помню текстуру дерева и небольшую выставку монет в прозрачных футлярах, которую нам пришлось убрать, чтобы освободить место для тарелок и бокалов. Я также помню тепло в комнате и своё происшествие с газовым обогревателем. Мы уже закончили ужинать. Я немного отодвинула свой стул, но всё равно было слишко жарко, поэтому я поднялась, чтобы немного сдвинуть обогреватель. Я помню, что Филип собрал наши тарелки и ушёл в маленькую кухню в подсобке, чтобы взять штопор и открыть ещё одну бутылку вина, и я помню, как сказала что-то о тепле и своём намерении немного сдвинуть обогреватель. Мари поднялась, чтобы помочь, но я уже положила руку на верхний край газового баллона и с силой оттолкнула его от прилавка.
Разумеется, к тому времени баллон уже нагрелся и его металлический край, куда я положила руку, раскалился до красна, поэтому, когда тяжёлый обогреватель начал двигаться, я тут же почувствовала резкую и жгучую боль в ладони. Я громко вскрикнула, наверняка выругалась. Мари подбежала и подвинула обогреватель, пока я на миг застыла, парализованная болью. Филип отнёс наши тарелки и сразу вернулся из кухни с миской холодной воды, куда я опустила руку, и я так и просидела остаток вечера с опущенной в воду рукой, хотя это и не спасло ни от боли, ни от ожога. Это было единственное необычное происшествие в тот вечер.
Я вернулась в отель около одиннадцати и позвонила Томасу. Он был погружён в чтение книги Джоселин Мирон и, судя по голосу, не ожидал, что я позвоню. Не знаю, отвлекла ли я его от чтения или он, наоборот, был рад прерваться, но я помню, что он посвятил меня в основные тезисы книги и описал различные варианты просветительского мышления, выведенные Мирон. Я также помню, что мы обсудили странноватый подзаголовок книги –– Rises and Falls of Enlightenment Projects, прежде чем я рассказала о своём визите к Филипу Морелю, о его девушке Мари и их нескрываемой любви, о растущем спросе на императорские монеты и о своём происшествии с обогревателем в магазине Филипа. Томас рассказал, что большую часть дня шёл дождь, за исключением перерыва на несколько часов в обед. Он отнёс на почту письма и посылки, а когда выглянуло солнце, решил пройтись по лесу и вдоль реки. Он спустился к старой водяной мельнице, решив, что дождь уже закончился, но на обратном пути попал под сильный ливень и насквозь промок. Я помню, что мы говорили о риске наводнений у реки. Он сказал, что, судя по уровню воды, и если прогноз погоды на ближайшие дни оправдается, наводнение в этот раз не грозит. Я не помню всех деталей нашего разговора, но уверена, что рассказала о находках за день, о ценах и доставке, и уверена, что мы обсудили мои планы на следующий день, на девятнадцатое, когда мне предстояло встретиться с Нэми Шаре в Bibliothèque 18.
Во время разговора я несколько раз пожаловалась на непроходящую боль от ожога, и мы немного посмеялись над моей рассеянностью, потому что это был не первый случай, когда я пострадала из-за того, что, как объяснял это Томас, упускала из виду базовые причинно-следственные связи. Он предложил мне сходить за льдом, чтобы охладить рану, и после этого мы, кажется, обменялись ещё несколькими бессмысленными фразами. Я помню, что кто-то из нас подметил, что мы снова вернулись к нашей привычной звуковой связи — бормотанию, которое только подчёркивало расстояние между нами, и, кажется, я пообещала Томасу сразу же спуститься за льдом на стойку регистрации, после чего мы несколько раз пожелали друг другу спокойной ночи и отключились. Это был последний раз, когда я говорила с Томасом, прежде чем время сломалось.
Какое-то время я лежала с открытыми глазами — полчаса, может, дольше. Я сходила за пакетом со льдом, приложила его к ожогу и обернула руку полотенцем. Боль и холод не давали мне уснуть, и я ворочалась в постели с каким-то странным беспокойством в теле, но постепенно из-за холода или усталости — что бы это ни было — боль стала утихать, и я заснула: вокруг руки — полотенце с тающими кубиками льда, а на письменном столе в комнате –– небольшая стопка книг: записи о птичьих голосах, атлас пауков, книга о небесных телах, труд по истории питьевой воды и справочник по анатомии животных. На стуле рядом с кроватью лежал телефон с выставленным будильником на полвосьмого утра. На спинке стула висели платье, свитер и колготки, а на полу стояли ботинки и большая сумка через плечо, в которой лежали запасное платье, колготки, нижнее белье, кошелёк, связка ключей, почти пустая бутылка воды и сложенный зонтик.
Моя сумка до сих пор стоит на полу, а книги лежат на столе рядом с кроватью для гостей. Я больше не в гостинице, а в нашем доме в Клерон-су-Буа, в комнате с окнами в сад. Сейчас вечер и по-прежнему восемнадцатое ноября. Томас читает в гостиной, скоро погасит свет и проверит, заперты ли двери. Он поднимется на второй этаж, и, когда проснётся завтра, его восемнадцатое ноября будет забыто.
Это 121 раз, когда я проживаю восемнадцатое ноября, но на моей руке всё ещё можно различить небольшой шрам от ожога. Сначала это был припухший след, который вскоре начал мокнуть, затем покрылся продолговатой коричневой коркой. Постепенно корка стала отходить и вскоре отпала, оставив гладкий красноватый шрам, который медленно, день за днём, уменьшается. Его уже нельзя почувствовать, и через мгновение, когда я погашу свет, его также нельзя будет увидеть.