Утро пришло как-то сразу, вертикально вглубь — не вскользь, а напрямую под кожу, будто через поры. Григорис лежал ещё минут десять с закрытыми глазами, ловя себя в этом взвешенном состоянии, где ни человек, ни день, ни мир ещё не вступили друг в друга. Этот май позволял спать под одной простыней уже примерно с неделю, утренний воздух, свежий и неподвижный, сочился липовым цветом. В отступающем сне мелькнул чей-то знакомый затылок, какая-то ловкая фраза на неведомом, но известном языке, задержалось предчувствие, что пятница будет долгой.

Он принял душ, не прикасаясь к крану с горячей водой; кожа просила правды. Побрился вдумчиво, бережно, почти нежно. Его лицо в зеркале, с позапрошлой осени заметно другое, задёрнутое чем-то полупрозрачным изнутри, как окно, обращено было к нему с пониманием. Зеркало человеку в его шестьдесят четыре способно пообещать только возможность принятия.

Сегодня остановился на голубоватом льняном костюме и белой рубашке. Без галстука. Вышел на улицу, не позавтракав: в такие дни еда казалась чем-то слишком грубым, требующим аппетита, которого не было. Впереди амбулаторная пятница.

В больнице встретило его пока пустынное чистилище регистратуры, привычный любезно-настороженный запах асептика нескольких оттенков, некое ощущение беспокойной игры, которая никогда не заканчивается, но все участники в ней постоянно меняются. В травматологии он работал всю жизнь, с университета, она его гнула и надламывала, он перешёл было из стационара на амбулаторную практику, в итоге решил совмещать, чтобы стационар его воспитывал и перемалывал, а амбулаторка давала перевести дух. Здесь он был не просто нужен — он был незаменим, и это утомляло его сильнее всего; это же мощнее всего его воспитывало. Фессалоника находилась с ним в отношениях — с первых же дней много-много лет назад.

С утра — молодая женщина; падение с велосипеда, перелом запястья. Бледная, голенастая, застенчивая. Пока Григорис колол обезболивающее и ставил шину, пробормотала:

— Вы какой-то очень… спокойный.

Он кивнул, отдавая дань потребности что-то сказать, когда сперва больно, а теперь полегчало.

Ближе к полудню — старик; глубокий порез ноги мотокосой. Кровь сочилась лениво, как вино из щелястой бочки. Григорис, накладывая швы, говорил очень отчётливо и не спеша, чуть тише обычного. Человек, которому больно, соединяется со своим зверем, его легко напугать. Закончив, бережно сомкнул пальцы на щуплом стариковском запястье.

— Спасибо, доктор, — сказал тот, не открывая глаз.

— Берегите себя, — отозвался Григорис. — Καλό καλοκαίρι.

Смена тянулась. Под занавес весны многие отчего-то решили сломаться, порваться или надрезаться. Вывих голеностопа. Ушиб головы. Множественные ссадины на лице. Мысленно хотелось попросить у чьей-нибудь беспечной спины прикурить, просто чтобы ощутить себя живым, бессмысленным и уставшим. Но Григорис не курил с Нового года — бросил в третий раз и надеялся, что уж теперь-то наверняка.

Последний в его смене — мальчик лет шести; перелом безымянного пальца на руке. Мать смотрела на Григориса с таким испугом, что тот вдруг почувствовал себя клириком. Осторожно, словно работая с раскалённым стеклом, проделал все положенные манипуляции, потрепал ребёнка по макушке. Тот глянул вверх, помолчал, явно подбирая слова, и наконец произнёс их:

— У вас глаза, как у волшебника.

Мать благодарила так, будто он только что хирургически пришил ребёнку обратно всю его оставшуюся жизнь. С этим Григорису тоже было трудно: он до сих пор так и не понял, как, какую и за что имеет право он принимать благодарность.

Задержался на минуту в коридоре, устало потерявшись в пространстве, потом опомнился, зашёл в ординаторскую, глянул за окно. Моря, естественно, не видно, однако он знал, что море рядом. Это всегда помогало. Выпростался из халата. Рубашка собрала складки в сгибах локтей, промокла под мышками, но в душ хотелось исключительно дома, не в больнице.

На парковке по клумбам всюду змеились чёрные шланги. Всё понимая про необходимость полива, Григорис терпеть их не мог — они смотрелись как швы наизнанку или оборотная сторона театральных декораций. Некрасиво. Городу в целом побольше бы красоты. Вдумчивой и интересной красоты. И зелени. Эх, не с нашей жарой.

В машине он извлёк из бардачка протеиновый батончик и, пока жевал его, никуда не торопясь, раздумывал, в какую сторону позволить вечеру потечь. Начало шестого. К Элени где-то к восьми или девяти. До дома сегодня примерно полчаса. Чего она, божество всякого чутья, вообще его позвала — завтра же увидимся… Загадка. Приехать к самому началу и удалиться не поздно, продолжить где-нибудь в баре там же, в Лададике? Это всегда можно, хоть до самого утра, чего, несомненно, все равно не произойдёт, поскольку в шестьдесят четыре — если ты одиночка — жизнь существует примерно до двух часов ночи, а после существует только недосып. Ну не в “Энолу” же. И не в “Xpose”. Кроме того, завтра первое июня, весь день уже, считай, расписан. Да что там, последние годы положенная подготовка все равно обычно насмарку. Но мысль о предстоящем завтрашнем наполнила Григориса трепетом, которому, казалось, давно пора было уже выцвести.

В главном квир-заведении города Григорис, естественно, отметился раз-другой-третий, ещё когда все только начиналось, в тот самый год, когда его родители впервые глянули на своего взрослого сына — “наш Григорис — содомит?!” — так, будто он испортил им не только вечер, но и все предыдущие сорок два года, а их он, между прочим, посвятил исключительно принесению жертв и трофеев на фамильный алтарь. Родители же мгновенно обо всем словно позабыли, и разговор сложился так, будто Григорис ещё подростком украл у них внуков и предал семейные чаяния, надежды и ценности, а заодно отключил электричество и водопровод. Даже когда клуб “Энола” только открылся, Григорис, пусть и заглядывал пропустить рюмку и поглазеть, уже был для него слишком старым. Гей-мир одержим юностью. Публика в ночных заведениях одержима юностью. Нет, сегодня точно нет.

Григорис завёл двигатель, выкатился с парковки на Адмирала Кодрингтона. Из автомобиля перед своим домом у Депо, где с позапрошлой осени жил один, он вышел по-прежнему без всякого решения, однако поездка по городу отчасти выдула из него и истому дня, и саму потребность решать. По лестнице к лифту он взбежал, отчего-то смутно окрылённый. К Элени, даже чтоб просто полюбоваться на эту женщину, разгорячённую беседой, он в любом случае заедет.