Кире говорят, что с классом ей повезло. Мальчики и девочки из хороших семей, у которых не хватило совсем немного денег на частную школу. Нормальные оценки, ни у кого не выходит двоек в четверти. Не надо ходить договариваться к физичке или химичке, чтобы перестали зверствовать. Никаких плачущих родителей в чатах, проблемных подростков с мелкой хулиганкой, пустых тюбиков из-под клея, ножевых ранений, стыдливых слез девочек в туалете. Они не то чтобы тихие, но и не сказать, чтобы Кире приходилось как-то специально наводить порядок.
И поэтому Кире страшно.
Все слишком хорошо. Не может быть такого, чтобы все было хорошо. Это что-то из мира идеальных школ, где ученикам не ставят оценки, не дают домашек, разрешают выходить в туалет в любое время урока, и они все равно слушаются. Такого не бывает. Наверняка она упускает что-то такое, что остаётся за её спиной, когда она закрывает дверь класса или остаётся одна за экраном ноута. Какая-то ускользающая тень пролегает между ней и детьми. Она пытается ухватить её за хвост, но в сжатом кулаке только пустота. Может, она не замечает, как травят Вадика Симонова за квадратные очки? Или Алсу со смуглой кожей за то, что казашка? Или что они забивают стрелу детям из соседней школы, а она и не в курсе?
Каждый урок с ними она изучающе смотрит на их лица и не понимает, какую тайну она хочет найти, какую коросту содрать, чтобы оттуда полезли черви. Она почти хочет, чтобы нашлась какая-то ржавчина. Тогда она решит, что её присутствие здесь нужно. Что она тот самый санитар в лесу, который поможет отбившимся от стада душам.
Сегодня она, кажется, начинает понимать, в чем дело.
Тридцать личностей рассаживаются по кабинету, одна личность подходит к доске и маркером пишет слово “личность”. Маркер высохший, поэтому у неё получается “лич” и тонюсенький едва различимый хвостик. Она убирает зелёный маркер, дотрагивается до красного. Передумывает, берет синий маркер. Пытается вывести слово, но уже на букве “и” маркер прощается с родными и улетает в канцелярский рай. С парты подскакивает Вася и предлагает сбегать в учительскую за маркером. Вася ей нравится, он в меру способный и с хорошими манерами. Но всегда слишком отзывчивый. Будто его один раз упрекнули в эгоизме, и теперь он пытается всеми правдами и неправдами помогать другим. У него и тело какое-то паучье, длинные руки с тонкими пальцами, сам вытянутый, словно палочник. Кира соглашается и отправляет его за маркером. Солнце сегодня зимнее, больное чахоткой, но на спортплощадке ещё проходят занятия, в окно видно, как играют дети.
— Личность — это… — Кира смотрит в учебник, потом захлопывает его. Лучше она поговорит с ними, может, поймёт, что же ей не нравится. — Давайте без учебника. Что такое личность? Как вы понимаете это слово?
— Ну, это…
— Рука, Егор.
Её пугает то, что в классе появляется с десяток рук. Так не должно быть, что-то тут не то.
— Личность — это человек, который сформировался, — говорит Саша Головачева простодушно. Головачева — звезда класса, красавица на десять из десяти, из благополучной семьи, тоже светлые волосы, как у Киры. Они вообще немного похожи. Только мама и папа у Саши здоровые, не проверяются у психиатра. С московскими манерами, но в остальном нормальные люди. Кира завидует её детству.
— В каком смысле сформировался?
— Ну… В смысле он стал… зрелый?..
— Так, зрелый.
Вася влетает в класс, вручает чёрный маркер, чуть ли даже не кланяется. Первое время Кира думала, что это ради оценок по поведению. Но нет, они никогда не интересовали ни Васю, ни его маму. Может, дело в маме.
Она добавляет “-ность” зелёному “личу”. В этот момент у неё на столе вибрирует телефон. А Дэ. Все недоволен, что от школы мало собрали.
“Кира Сергеевна, мы можем поговорить?”
Она записывает слово “зрелый”.
— Так. Ещё?
Она записывает ответы на доску. Личность — это человек зрелый, развивающийся, профессионал, образованный, увлечённый, проявляющий свои способности, инициативный, прокачивающий скиллы, добившийся успеха.
“Кира, это важно. По поводу сборов”.
“Не могу, Александр Дмитриевич, урок”.
— Ещё что-то? — Кира останавливается у доски и выжидает.
Рук больше нет. По кабинету тянется неловкость. Холод пробирает Киру до пальцев, так, что хочется дотронуться до батареи. Вот оно, то, о чем она подозревала.
— Ну, давайте? Чего-то же не хватает.
“Кира, вы должны были сдать деньги на прошлой неделе. Срок уже прошёл, ваш перевод на карту не вижу”.
Робко поднимает руку Егор, который накануне помог подняться ей с лестницы после погружения.
— Может, личность — это… часть общества?
— Ну наконец-то! — Кира слишком возбуждённо это воскликнула, но уже выводит большими буквами “часть общества” на доске. Потом она открывает учебник и диктует определение личности из учебника. Шуршат тетради, рвутся листочки, чиркают ручки.
“Александр Дмитриевич, не все родители готовы тратиться, к сожалению. Мы стараемся. Но нигде нет приказа, что они обязаны сдавать. Поэтому можем только просить”.
— Действительно, личность — это не просто сформировавшийся человек. Но и гражданин, часть общества. У него есть права, но ещё и обязанности перед другими. Без выполнения обязанностей человек не может быть личностью. Личность не только заботится о себе, но и помогает другим.
“Кира, мне кажется, вы несерьёзно относитесь к делу. Мы с вами договорились, что к пятнадцатому числу деньги уже будут”.
Пальцы Киры слегка подрагивают, когда она выводит рядом с “личностью” слово “индивид”.
— Так. А индивид это кто у нас такой? Пока не смотрите в учебник, давайте обсудим.
— Ну, индивид это такой… Винтик в пружине… — бормочет Алсу.
— В каком смысле?
“Вы знаете, что там ребята умирают? Ваши соседи? Они спасают вас от фашизма, а вам насрать на них? Я очень разочарован, Кира Сергеевна”.
— Индивид — это противоположность личности?
— Нет, не совсем. Давайте поразмышляем.
“Александр Дмитриевич, пока сборы добровольны, мы не можем приказывать родителям. Даже с классным руководством”.
— Если личность — это всесторонне развитый индивид, помогающий другим, то индивид — это?..
— Просто человек?
— Смотрите. — Она разворачивается и смотрит на Андрея с гетерохромией. Замечает, что восьмиклассники слушают её. И правда, что за день такой странный сегодня. — Все помнят Маугли? Маугли — человек?
Все согласно кивают.
— Индивид ли он?
— Да, потому что он существует отдельно от других людей, — говорит Алсу. — И он тогда… индивидуальность.
Кира выводит на доске “индивидуальность”. Вибрация телефона отзывается у неё в коленях.
“Кира, если вы не соберёте эти деньги с родителей до пятницы, мы снимем их с вашей зарплаты”.
“И поверьте, в депобразования никому не понравится, что вы не проявляете никакого желания помочь нашей родине в борьбе с фашизмом и победе на СВО”.
Кира отключает телефон.
— Дело в том, — говорит она классу. — Что индивид встроен в социум. Социум… Социум это то же, что общество, со-совокупность людей. Семья — это тоже социум… ну то есть… Семья — это группа, а группа это всегда социум… То есть, я хочу сказать, мы уже рождаемся и растём индивидами. Просто потому, что это происходит среди людей. Но Маугли… не рос среди людей, он рос среди зверей. Поэтому он не индивид. И он не мог проявить свои качества, чтобы стать личностью.
Вдруг голос:
— Но это же неправда.
Кира замирает. Медленно ищет источник голоса. Им оказывается Света Азалюк. У Светы стриженные горшком волосы и веснушки. Она всегда со всеми, но как бы и отдельно, в своих мыслях. Иногда сидит на подоконнике и слушает музыку в беспроводных наушниках. И ещё она украинка. Перевелась сначала в Ростов, потом в Белгород, потом вот к ним. С ней всегда все немного сложнее, чем с остальными. Но сейчас она смотрит на Киру как-то угрюмо, выводит в тетради закорючки, которые к уроку явно не относятся совсем. Под взглядом Киры она смущается.
— То есть, я хотела сказать… Мне кажется, я не согласна.
— Тебе кажется? — прищуривается Кира.
— Ну, мне кажется, что Маугли все равно был в обществе… Просто не человеческом. — Она перехватывает у Киры дыхание, продолжает, не успела она открыть рот. — Ну то есть он дружит с волками, ему помогают Балу и Багира, его главный враг это тигр. Как бы получается, это все равно общество? Просто общество зверей. И они же все равно разговаривают, так что они как бы люди все равно?
— То есть люди это говорящие животные? — Кира приподнимает бровь. — Ну, у вас на Украине, наверно, так. А у нас в России все немножко по-другому.
По классу пробегает смешок. На Свету оглядываются. Света краснеет, веснушки как будто становятся ярче.
— Но у Маугли есть друзья, есть помощники. Его воспитывают. Он учится охотиться, бороться с врагами. Это все делает человека индивидом, вот и в учебнике так написано. — Она неуверенно листает учебник, но все равно заканчивает. — А человек связан с природой тоже. Поэтому да, Маугли индивид. Наверно, личность даже. И он же сам не захотел жить с людьми, но это ему не мешает, мне кажется.
Кира хмыкает.
— Смотрю, мода на экологию наш класс тоже не обошла стороной. — Опять смешки. Теперь класс совсем ожил. Теперь она довольна. — Ребята, запомните или запишите себе: человек становится индивидом только в человеческом обществе. Там, где все друг другу помогают и как-то друг с другом общаются. Желательно словами через рот. А если индивиды собираются ради единой цели, делают что-то созидательное вместе, делают что-то общее на благо города или страны — то они личности.
Скрипят ручки. Шуршат странички. Тишина больше не пугающая, тишина подчинённая.
— Кира Сергеевна, а что, если интерес личности не совпадает с интересом общества?
Это Вася. Услужливый, вежливый Вася.
— В каком смысле? Если все работают на благо друг друга, конечно, интересы будут совпадать.
— Ну… Например… Если человека хотят забрать в армию, а он хочет учиться? Или, например, заняться бизнесом? Получается, он личность, хотя не хочет помогать обществу?
— Если человек не хочет служить своей стране, то он не личность, а индивид, — сухо отрезает Кира. — Причём безнадёжный. Родина даёт ему возможность учиться, работать, создавать семью и растить детей. А он думает только о том, как бы иметь побольше половых партнёров, побыстрее заработать и побыстрее свалить куда-нибудь через Верхний Ларс. А что станет с его девушкой, допустим, его не волнует. Это безответственный человек, а не личность. За такую Родину можно и армию немножко потерпеть. — Кира складывает руки за спиной, заходит за стол, словно за командный пункт, пробегает взглядом по лицам.
— И чтобы они умерли, как Борян Заруцкий?
Кира, даже не успев поймать источник звука, отрезает:
— “Смерть за отечество сладка и прекрасна”. Это не я придумала, это Гораций, великий римский поэт. Если не читали, почитайте его, советую. Заруцкий погиб под Артемовском, как герой, защищая нас с вами. Гораций не совсем прав, конечно, в смерти ничего прекрасного нет, сладкого тем более. Люди не должны умирать на войне. Но иногда такое происходит. И это произошло с Борей. Затем, чтобы мы с вами сейчас смогли спокойно обсуждать роль индивида в обществе. Все понятно?
Ей отвечает покорная тишина.
Урок идёт по намеченному маршруту. Значение общества. Социальные роли. Отвечают Саша и Вася. Света рисует в тетради и молчит.
И вот вроде бы все хорошо и под контролем, вроде бы она отбрехалась от человека из администрации, но маленький ангелочек у неё на плече залезает в ушко и ласковым шёпотом говорит, что через секунду произойдёт пиздец, и она ничего не сможет с этим сделать.
Когда звенит звонок, Кира кладёт голову на тетради, закрывает глаза, чувствует отголоски приближающейся мигрени и силится вспомнить, взяла ли она с собой сегодня таблетки.
Со двора доносится крик. Она выглядывает в окно, и на спортплощадке видит двоих. Вспоминает погружение. Тепло размякающих на солнце палых листьев. Мальчик и девочка. Девочка со скакалкой, мальчик выше её и сильнее, с крепкими руками и влажными ладонями. Липкая пустота спортивной площадки. Влажные ладони на ребристых ручках скакалки. Влажные ладони на её бёдрах. Испуганное замирание. “Давай не будем” — “Да я просто подумал…”
Кира срывается с места, с грохотом открывает дверь и бежит по коридору.
Сейчас она предотвратит худшее. Сейчас надо бежать быстрее-быстрее, аккуратнее по лестнице, не обращать внимание на удивлённые лица отпросившихся с уроков старшаков. Едва не столкнуть с ног Степанидзе, булькая, извиниться, выбежать на крыльцо школы и бежать, бежать, бежать, бежать так, что вот-вот слетят с ног балетки. Сердце колотится быстро-быстро, и пустота внутри тянет к её горлу красные щупальца. “Да я же шучу, ну дай мне…” Мягкое отталкивающее движение пальцев. Уверенное движение маленьких, но уже мужских рук. Запах кислой влаги.
Кира вбегает на спортивную площадку, пробегает мимо группы двенадцатилеток, перехватывает руки у пацана. Руки у него мерзкие, влажные, сочащиеся плотью и желанием. Она хочет вырвать эти руки, выкрутить их и вырвать из пазов. Она орёт, сама не понимая, что. Мразь, говноед, насильник, клиент детской комнаты полиции, ебаный малолетний преступник. Колония по нему плачет, но колонии для таких мало. Она оторвёт ему хуй и запихнёт прямо в глотку вместе с белыми волосатыми яйцами, чтобы ему больше никогда не пришла в голову идея приставать к девочкам. Она орёт ему прямо в лицо, и молчание спортплощадки трескается в ужасе, перемалывается в мясорубке её крика. Зелено-красная вода поглощает её полностью, затекает ей в глаза, в рот, погружает её в мутную, непроницаемую черноту…
— П-простите?..
Кира поворачивает злое лицо к девочке. Девочка белая, как снег, стоит и рыдает. Кира хватает её за воротник сорочки, тянет на себя, девочка ойкает от боли.
— Он тебе что-то сделал? Он тебе угрожал? Лапал? Лазил в трусы? Ну, отвечай! Скажи, что он делал!
Девочка плачет.
— М-мы… Просто играли… Сначала я прыгаю, потом Саша, и кто больше попрыгает… Мы просто считали, кто кого перепрыгает в скакалку…
Кира оглядывается на пацана. Тот тоже плачет. На неё смотрят дети — со смесью ужаса и странного восхищения перед той дичью, которую дозволен творить взрослым. Другие взрослые появляются тоже. Два учителя, Анжела Эдуардовна и усатый трудовик.
Кира не понимает. Ведь она же видела, как… Липкое молчание спортивной площадки, пустота… Такое живое, такое настоящее. То же солнце, тот же ветер, те же запахи стыдливой пали. Такая боль на кончиках пальцев. Её что, обманули?
Боже.
Нет, этого не может быть.
Или может?
Её губы размыкаются сами.
— Простите, — шелестят.
Она закрывает лицо ладонями и убегает прочь, мимо детей, учителей, мимо окон с налипшими на стекла детскими лицами. Кира бежит и бормочет ругательства себе под нос, а мир крутится перед глазами — холодный, чужой и пустой, как она сама.