Мой опыт кардинально отличается от опыта многих россиян:ок
     (прочтите “Моя любимая страна” Елены Костюченко).
     В 90-е моим родителям удалось добиться успеха,
     я никогда не испытывала голода,
     я впервые побывала на Кипре, когда мне было семь,
     я бывала на Кипре одиннадцать раз.
     Сначала у них ничего не было, 
     потом — дом с бассейном,
     потом — очень многое было потеряно.
     Я не писательница из рабочего класса.
     I am
     coming of age coming of rage coming on the ruins of 
     the country that they

Ты говоришь, что ненавидишь букву “ё”, но я каждый день работаю с буквой «ё» в тексте перевода, и с точки зрения корректуры она кажется мне более правильной, чем обычная “е”. Я так внимательно рассматриваю букву “ё”, что вижу в ней живое существо — противоречивое, лишнее, неуклюжее, вид чего-то исчезающего из русского языка.

Я восхищаюсь буквами древнерусского алфавита и не могу простить упразднение буквы “i”, я обожаю все специальные символы, умляуты, “ñ”. Я почти расплакалась от красоты, когда узнала, как на венгерском пишется имя моего отца. Lászlo.

Я где-то прочитала, что люди, которые приводят тебя в язык, фактически приводят тебя в жизнь. Человек начинает воспринимать себя человеком только после того, как его принимают и признают как такового те, кто привели его в язык.

Кто привел меня в язык, то есть в жизнь? Моя первая учительница русского языка, моя мама? Моя первая учительница иностранного, которая учила меня английскому с первого класса? Может, я пробуждаюсь к жизни, воспринимаю себя человеком каждый раз, когда учу новый язык — испанский, немецкий, венгерский, греческий?

Улицы в Будапеште странные, представляются чужими, но повсюду приветствуют меня местными буквами. Всю жизнь я была девочкой со странной фамилией и отчеством, и оказывается, что всё это время существовало место, где каждая вторая улица названа в честь моих тезок.

На первом этаже торгового центра, где находилась моя венгерская языковая школа, была карате-студия. Однажды, дожидаясь однокурсника, я рассматривала самодельные плакаты на стенах в холле спортивного отделения. Сколько же здесь было Ласло и Бел — имен моих близких родственников. Мне казалось, что они меня приняли, я чувствовала свою причастность. Мои необычные фамилия и отчество не были чем-то необычным для этого места. Никто не ошибется в произношении, не отпустит плоскую шуточку. Будто петля иностранности немного ослабла. Я чувствовала, что меня замечают, но не выталкивают.

В понедельник учительница курса Ката озвучила тему — “Семья”, вывела на доске: “Мария любит Петера, Томас женат на Аги”. Кире стало не по себе, но она сдержалась, не закатила глаза. Она спросила, как сказать по-венгерски “я влюблена”? Учительница вывела на доске венгерский глагол, и Кира сказала: “Отлично, можно я приведу пример? Запишите его тоже. „Мария влюблена в Кату“”. Ката записала и продолжила занятие, слегка покраснев. В перерыв Кира ушла с занятия: ее утомила собственная квирность.

Принимать себя намного проще, когда на улице тепло. Воздух тает на твоей обнаженной коже, напоминает, что ты частичка целого, твое тело едино с природой, ты порами чувствуешь свою сопричастность.

На этот раз я совершаю каминг-аут зимой.

Холодновато.

Летом в городе хорошо и внутри, и снаружи, но зимой всегда стараешься оказаться в помещении, чтобы спрятаться от холода, заварить чайник в хорошей компании, согреться тем, что находится в чайнике и вокруг него.

В Будапеште у Киры не было никого, к кому она бы могла сходить в гости. Казалось еще слишком рано и слишком грустно возвращаться в ее красивую, необжитую квартиру, и после школы она отправилась в кафе. Кира спешила, бежала по скольким улицам еврейского квартала, дома смотрели на нее стеклянными глазами, их построили в 1903 и 1907 годах, сколько всего им довелось увидеть за свою жизнь, она смотрела на них, она смотрела, потому что смотреть было больше не на что, а взгляду требовалось за что-то ухватиться, чтобы не упасть, не поскользнуться.

“Maradj az úton!”

Какой-то прохожий толкнул ее, и замерзший мозг Киры понял, что ее ноги остановились. Наверное, сначала остановились ее глаза, потом сердце, потом ноги, но в этот момент она не думала о последовательности информационных сигналов в теле, в этот момент она просто стояла и смотрела на дом перед собой.

Он был розовый. Красивый, но будто не подозревающий о своей красоте, эркеры не выпячивались над парадным входом, его отделка была скромной и геометрической. Однажды она уже влюблялась в дом. Берлинский жилой дом в стиле баухаус: социалист и эстет. Еще и розовый. У нее точно был типаж.

Кира смотрела на дом и не могла отвести от него взгляд. Раздраженные пешеход:ки проходили мимо, тротуары в Будапеште узкие, не предназначенные для застывших влюбленных, но она не двигалась с места. Входная дверь открылась, и Кира придержала ее. Ей было так холодно сегодня внутри Будапешта, снаружи себя, что она переступила через порог в надежде упасть в каменные объятия — каменные объятия лучше никаких.

Она вошла, и дом перестал быть розовым. Серые, облезлые, голые стены. Окна смотрели друг на друга, усыпленные либо холодом, либо скукой. Дом не обращал внимания на Киру, и ее влюбленность только крепла. Желание согреть превосходило желание согреться. Любить теплее, чем быть любимой. Она любила этот дом, не владея им, не желая здесь поселиться. Любовь — это акт присвоения, поглощения, территориального овладения.

Я не хочу жить в этом доме, не хочу жить в Будапеште, не хочу им владеть. Я хочу, чтобы нам было тепло. Хочу пить на кухне чай и говорить или не говорить.

В нерозовом дворе розового дома было так же холодно, как на улице, и Кира ушла.

Я учусь возвращаться домой, даже если меня там никто не ждет.