+ + +
м. и., м. д.
что если бы мы целовались в фенольном озере
в лиминально-виртуальном огне локомотиво-
ремонтного завода
я была бы твоей язвительной крошкой
гравия, выталкивающего нефтепродукты
ах, горизыски и горные автопробеги,
трасса, сосны!
что если бы мы играли в прятки на подземной
парковке
хотелось бы мне сказать: я была бы запахом
зимней резины,
скукой ребёнка, гудением тусклого света —
но не жирно ли? разве большая любовь может
нас на секунду приблизить
к ароматной подсохшести корочки только открытой
банки гуаши, лежавшей заброшенной целое лето…
для тебя я буду очень стараться
походить на горящее дерево в его праздничности
или медленно выпариваться, как токсичные отходы,
ложиться с тобой аккуратными складками, как
строительный мусор
в образцовой столярной мастерской
много всего ты возьмёшь на сдачу: распад
наших личностей на
голосовых помощников, корявости нейросети,
отчуждённую искренность и поспешность
движений гёрлбосски
хеллоу китти и долли вот мой секрет: если
прищуриться, то — можно сказать мы
встретились в париже. мы лимонные сучки,
лавандовые принцессы, хотя
даже в космосе пахнет плавильным котлом.
вечность это
кошкин дом, санаторий для пироманов
что если бы мы целовались в санатории для кошек,
в космосе для сварщиков
что если мы части распиленного запорожца
сваренного обратно цементом — нет, это
уже слишком много
для любви. но в самый раз для борьбы
с автократией ностальгии
Слёзы на унитазе
завтра я просыпаюсь нормальным человеком, обычным японским школьником. это магия. никаких пятнышек фриковства, никаких больше дыр, это не вика, это остывающий пористый бетон. все люди в россии такие нормальные, как монетка в восемь рублей. а петь за меня будет муслим магомаев
гляди-ка, твой рогатый леший к моему заходил в гости и съел всё печенье. анальное проникновение —как пожелание приятного нового года, стенки ануса кажутся украшенными бумажным дождиком. сердце — это в принципе и есть сливной бачок. всё на что способны чужие люди не отстирывавшие кошачьей мочи в моей ванной это крупная военная победа над чулочками вики ломиворотовой мотивационные цитаты для гёрлбоссок моложе тридцати (ооо «баззфид», иностранная организация): oh to be a hypersexual queer villain, жалкой пародией на несчастное недоразумение. иссыхает ладошка которую трут монеткой пока ты пытаешься назвать все субъекты российской федерации. проверенные методы самосаботажа: женщины* заполняют карту звёздного неба с уязвимых детских корточек
нервный бред. каждую ночь я забрызгиваю кошкин лоток духами киллиан с розой и сама мажусь лавандовым кремом. военное положение настолько частичное что только часть головы седая. мною было обнаружено, что если скушать лимон и пойти писать при этом имея на себе остатки одеколона — можно попасть в парадиз де фрагранс. мною был поставлен вопрос о совместимости ночных скидок на полусвежие круассаны с возможностью введения комендантского часа
больше не на чем сосредоточиться, кроме слёз на унитазе. больше нечего рассказывать, кроме древнейших первичных секретных анекдотов. жизнь превратилась в волнение и неудобство как червь длинно-узкого перехода в метро. к чему мы такому готовимся что сами себя потихоньку разделываем. я сама, я сама, я сама автомат на вокзале с готовой съестной продукцией. только осмелься, только нарушь границы моего заводского тела
Секретные инструменты антропогенного воздействия
1. здравствуйте, лалки!
двадцатилетние деньги любви, те, о которых
не знают родители,
по-испански это будет «коренные зубы»,
по-японски — «лицо оргазмирующей
каменной кладки»,
по-нашему — зрелость, припрятанная, как нычка.
господи, если бы мы могли сбежать отсюда
в неразрывные пробелы, в слом читательских
ожиданий, в конце концов — в
2d-тян с огромными титями,
зачем мне такое огромное, такое заметное,
такое подвластное тело,
если хватило бы стоковой
фотографии в рамке на входе в метро
2. здравствуйте, недоумки!
страшный суд никогда не закончится. я
продолжу себе предъявлять:
вот чё ты пыль не вытерла, не натёрла полы кислотой лимонной, не проросла по стене плющом венецианским, не покрасила пасхальные яйца в барвинковый цвет. вряд ли ангелы хоть раз пытались следовать бьюти рутине по хэндбуку хардкорной фемцелки, вряд ли они доставали ногтями до потолка
— —
можно буквально отбить себе свободу. Какие-то лесбиянки всё время пиздятся с полицейскими. давно пора ввести полицию нравов, наших нравов. каждому, кто хоть секунду был невнимателен к своему и чужому гендеру, однажды фея заднего плана скажет: твои вещи на улице
3. здравствуйте, голубки́…
недоверяю органике. буду
неорганикой, застывшей в экстазе от
прикосновения твоих мягких волос,
которое я не перестану чувствовать все
четыреста лет моего разложения
интересно, было ли Брежневу и Хонеккеру
приятно, когда они целовались,
что скажет об этом гимнастическая стенка
в берлине —
единственная выжившая из тройничка
оргия — это залог сохранения
хоть кого-то из кучи-малы
последнего, что не отберут ни маск, ни – –,
ни нейросети —
завязывания на память узелков
самого пальцевого, самого мясного,
самого бесконечного удовольствия связи
Административно-хозяйственная часть
кто в три часа ночи поедет на овощебазу?
за лингвистическим, гендерным, деколониальным
следует
деловой, технический и официальный поворот
где Батай говорил о прóклятой части,
мы говорим: токсичное, промышленное,
пищевое —
ненужные трогательные вещи почти живые.
узнаю́ в них себя
я зияние anus’а, извиняться не буду.
и я ещё ропщу, хочу лучшей жизни.
и утром, когда бывает угар от самовара,
плачу со злости.
если извержение вулкана пахнет как зажжение
множества спичек,
могу ли я сымитировать его в московской квартире?
Содом и Гоморру отключают от водоснабжения.
будут проблемы с тсж.
уходит золотая пора, и всюду
чернеют вороха каменного угля,
разогреваются проспиртованные отходы.
когда, холодный и острый,
ты выдавливаешься из вакуума общественной
жизни —
можно стать курортной красавицей или
перерывом в графике уборки нежилых
помещений —
ненормальным, нечеловеком — процессом,
в котором
ничего не происходит, и все наконец отдыхают.
The Western Canon Is Bad. But If You Give Me Some Money, I Will Teach It To You…
после смерти все мы встретим своего любимого гея, свой отп из кей-попа, безопасную отдушину мужского мира, крепкую орешину мальчишеской чувствительности никогда не для нас не про нас и вздохнём спокойно
непредсказуемо и невозможно быть субъектом любви быть объектом любви
и эти случайные всплески крови в лице когда боишься выйти из дома чтоб никого не увидеть зрение прогибается под всем, что на него поставлено, шляпа слетает с головы героя
ловко захлёстывает ненужность, ничейность, темнота, тишина, аскеза необъяснимая до развратности — я отказалась от сна и стала евровой миллионершей, отказалась от воздуха и произвела абсолютную ценность, отказалась от субъектности и
научилась кончать каждые две секунды
консервативная поэзия, ностальгическое кино, идеальная форма невротического, рационального, мужского — трахни меня пожалуйста, я умру раньше чем откажусь от этого — банка консервированных персиков фабричного производства, сахар, сахар, сахар, жрать свои травмы в сахаре, ни для чего другого у меня дома не оборудовано
я и есть воздух, я кит-убийца, я обнимаю весь мир. нет. я лошадь твоего отца, я говорю тебе, будь моей. будь моей, анархия речи, беспорядочность смелой удачи, напряжённость общего места хватаемого за пирожок. будь моим рыцарство, будьте моими свиристели. солнышко, русские медвежата, красные грузовики. давайте возьмёмся за руки и выйдем из разряда феноменов. мир каким мы его знали несостоятелен. я не могу пописять. я не могу исчезнуть