4. Семейная идиллия

Люди, находящиеся при власти, многим из которых за семьдесят, очевидно озабочены передачей наследства детям и внукам. Наиболее подробное на сегодня описание того, как в современной России переплетаются собственность и власть, — ​это  “Отцы и деды”, расследование издания  “Проект” о передаче активов внутри семей российской элиты.

Журналисты проанализировали биографии 10 тысяч чиновников и их родственников, собрав материалы о тех, кто получил должности и доли в коммерческих компаниях благодаря родственным связям. Корпоративные реестры, судебные материалы и данные о недвижимости с очевидностью демонстрируют, что доли в банках, девелоперских проектах и сырьевых компаниях постепенно перераспределяются между супругами, детьми, племянниками, друзьями высокопоставленных чиновников и близких к Кремлю предпринимателей. Речь идет о частных сделках и семейном планировании, но по смыслу все это и есть процесс передачи власти и собственности.

За этими частными историями стоит более крупный процесс — ​финал длинной траектории ХХ века. Столетие начиналось с экстремального неравенства, прошло через попытку построить общество относительного равенства — ​ценой чудовищного насилия — ​и завершилось возвращением к обществу с высокой концентрацией власти и богатства в руках немногих. В ХХ веке большинство стран западного мира проделали похожий путь, но Россия прошла его в особенно радикальной форме. По расчетам экономиста Тома Пикетти и его соавторов, доля доходов верхнего 1% в современной

России превышает как дореволюционные показатели, так и уровни большинства европейских стран. Доля верхних 10% также исключительно высока. Распределение богатства еще более концентрированно: коэффициент Джини по богатству — ​0,82, один из самых высоких показателей в мире.

Это означает, что Россия сегодня по степени концентрации ресурсов сопоставима с обществами, которым свойственны самые высокие уровни неравенства. Нынешние  “новые дворяне” не столько знают и любят русскую историю, сколько ее проживают. Они занимают место советской верхушки. Они также занимают место убитых, эмигрировавших и сгинувших представителей дореволюционного верхнего 1%. Зачастую в буквальном смысле: они живут в тех же дворцах, которым когда-то была объявлена революционная война. Символически важно, что среди “дворян” есть любители старины и, в частности, особняков, которые в начале прошлого века принадлежали дореволюционной аристократии, были национализированы, поделены, использованы под музеи и склады и в постсоветское время вновь приватизированы. В стоимостном отношении это, безусловно, не главная составляющая состояний «отцов и дедов», но эстетически, видимо, для них важная. Это часть их «традиционных ценностей». Даже в новой архитектуре они предпочитают дворцовый стиль.

На уровне деклараций российские  “традиционные ценности” предполагают религиозность и двуполые браки. Но российская традиция без кавычек — ​это вечная опасность экспроприации и выселения из дворцов. Судьба российского верхнего 1% поэтому одновременно и красива, и опасна.

С одной стороны, нынешние обладатели власти и собственности стремятся институционализировать передачу активов детям и закрепить семейное владение. С другой, именно в их правление институт частной собственности на верхних этажах общества был сделан условным и зависимым от политической лояльности. Элиты, таким образом, своими руками институционализировали передел. Цепочка перераспределений не прерывается, черта не подводится.

За семейной идиллией, в которой деды передают собственность детям, внукам и внучкам, стоит холод осознания временности происходящего. На одной и той же омытой дождем веранде пили чай, сменяя друг друга, дореволюционные аристократы, сталинские назначенцы, позднесоветские бюрократы, постсоветские миллиардеры, директора путинских госкорпораций. Могут ли эти суровые мужчины (потому что это в значительном большинстве мужчины) быть наивными и думать, что именно их семья, их дети и внуки будут выходить на эту веранду и в будущем? Ведь странно полагать, что, продолжая отнимать и делить, они сами не станут материалом для передела.

Сложившийся режим собственности вряд ли является результатом единого, заранее продуманного плана. Он формировался постепенно и стал итогом многолетних, часто противоречивых усилий бюрократии, силовых структур, бизнеса и политического центра. Этот режим неоднороден: разные  “сословия” оказались в разной динамике. Массовая собственность институционализируется и стабилизируется, а принадлежность крупных активов находится в зависимости от личной лояльности собственников.

Отказ подводить черту под переделом тактически понятен. Он дает Кремлю свободу маневра, позволяет сохранять дисциплину элит и поддерживать зависимость крупных собственников от политического центра. Тот же отказ заведомо отменяет прочность, семейственность и наследственность собственности. Мечты о передаче активов детям и внукам, о превращении нынешних состояний в устойчивые фамильные капиталы можно уже сегодня считать несбыточными.

Следующим поколениям передаются не гарантии владения, а знание того, что любое владение может быть пересмотрено. Вместе с капиталами передается и опыт их изъятия — ​суровое искусство отнимать.

Поэтому напряжение, которое сейчас существует внутри элит, будет неизбежно становиться и напряжением внутри семей. Дети и внуки тех, кто сегодня распоряжается крупнейшими активами страны, не могут не понимать, что вместе с уходом отцов и дедов со сцены уйдут и гарантии удержания полученного детьми материального и социального капитала.

История подсказывает нам, что там, где право не становится институтом, а остается инструментом, ни подлинная автономия, ни преемственность не складываются. Нынешние власти, постоянно говорящие о светлом прошлом, опираются на механизм, который уже не раз это прошлое обнулял.