Пьер ждал нас на Лионском вокзале. Каролин села впереди, а я — сзади, рядом с внуком Максимом. “Доделаешь уроки с бабулей”, — сказал Пьер, глядя на нас в зеркало заднего вида. Так он пытался отвести беду, вернуться к нормальной жизни. Что ещё остаётся женщине моего возраста, когда у неё больше нет мужа, но есть дети и внуки? У меня не выходило. Я не могла быть просто бабулей. Я была ей и всегда останусь, но я не могла найти успокоения в повседневной жизни своих близких. Я сразу это почувствовала. Оказавшись в их доме, я не могла найти себе места. Я мало говорила.

Ужин, естественно, прошёл под тяжестью всего, что произошло. Как было не возвращаться к этому снова и снова? Разговоры крутились вокруг сведений, полученных от полиции. Ещё над нами нависла лавина всего того, чего нам пока не показали: тех фотографий и видео, о которых говорили при мне и наверняка при Давиде, Каролин и Флориане. Я не собиралась ничего больше смотреть: трёх изображений, увиденных в комиссариате, было довольно. Я знала достаточно. В глазах своих детей Доминик уже был не более чем чудовищем. Слушать их было мучительно. Я понимала шок, боль и ужасные сомнения, которые их терзали, осознавала, что сами основы нашей семьи пошатнулись, но не хотела, чтобы эти основы были уничтожены. Мы любили своих детей и заботились о них.

В глубине души я чувствовала себя так же, как мой пёс Ланком. Он бродил, не понимая, что происходит. Каролин сразу же его невзлюбила. Ей было невыносимо видеть его в своём доме. “Он слишком напоминает мне того человека!” — воскликнула Каролин. У её отца больше не было имени. “Я не хочу видеть его здесь!” — настаивала она. Но я цеп­лялась за Ланкома. Он был единственным, что у меня осталось от этих последних лет. Я вывела его прогуляться в сад, а затем вернулась с ним в гостевую комнату, которую занимала в доме дочери.

Мне нужно было побыть одной. Закрыть дверь. Тогда мне становилось легче дышать. Я шла вперёд в своем темпе. Находила собственные слова, нащупывала нить своей истории — давнего повествования, прочно укоренившегося во мне, которое теперь подвергалось нападкам со всех сторон: от поли­ции до наших детей. Но я не могла стереть его одним махом. Эти последние пятьдесят лет не были сплошной ложью. Наша встреча на кухне у Андре, застенчивость Доминика, наша первая ночь вместе в его доме, лишённом любви, и наш смех даже перед лицом невзгод — всё это не было сплошным обманом. И его нежность тоже. В молодости мы могли разговаривать часами, и он не пытался ни над кем взять верх. С возрастом он стал увереннее, а со временем даже начал повышать голос, если ему возражали. Он не любил, когда с ним не соглашались, но меня это не смущало. Я могла стоять на своём, и наши дети, когда подросли, тоже. Он никогда не поднимал на них руку, а по отношению ко мне проявил насилие лишь однажды — когда подумал, что я собираюсь его бросить. Вероятно, я не сумела правильно истолковать эволюцию его личности, его вспышки властности — возможно, потому что они не мешали ему смеяться с нами и распевать песни в машине, не превращались в приказы. Я бы не прожила пятьдесят лет с тираном. Хотя последние месяцы были тяжёлыми. Он внезапно повышал голос. “Ты такой же, как твой отец”, — говорила я ему. “А ты перед всеми стелешься, как твой Гийу”, — ответил он однажды, прекрасно понимая, как мне больно это слышать.

Чувствовал ли он, что ловушка вот-вот захлопнется?

Мне предстояло переосмыслить свою жизнь, отыскать те моменты и сигналы, которые я не сумела расшифровать. И принять мысль о том, что моей боли, провалов в памяти и проблем со здоровьем оказалось недостаточно, чтобы он остановился. Он даже пошутил тем утром, когда я позвонила ему очень встревоженная: было ощущение, что у меня отходят воды. На мои провалы в памяти наложились гинекологические проблемы. Он рассмеялся: “Да чем же ты занимаешься целыми днями?” Было подозрительным это женское тело, которое так себя вело, даром что уже немолодое. Подозрительна, стало быть, и сама эта женщина. Мне не оставалось ничего другого, кроме как смеяться вместе с ним — моим мучителем. Позже он скажет полиции и судьям, что не причинял мне боли, ведь я спала. Но когда я звонила ему и говорила, что вымотана и что из моего влагалища течёт странная жидкость, мне было больно. Когда я сильно щипала себя за кожу на тыльной стороне ладони, чтобы не дать провалам в памяти захлестнуть меня, чтобы убедиться, что я ещё способна чувствовать, чтобы успокоиться и сказать себе: “Да, ты ещё здесь, ты жива”, — мне было страшно, и он это знал. “Я обречена, Мино”, — твердила я ему, уверенная, что скоро умру так же, как моя мать. “Да брось, всё у тебя в порядке”, — успокаивал он.

Я пережила десять лет медицинских мытарств. Анализы, УЗИ, курсы вагинальных свечей, неврологические обследования. Десять лет ходьбы по врачам, которые смотрели на меня так, словно хотели сказать: в моём возрасте женщине уже особенно нечего ждать, нужно просто расслабиться и предоставить времени сделать своё дело. Ни одного ответа. Ни одного диагноза. И Доминик рядом со мной — который всё знал.

Мои проблемы со здоровьем начались, когда мы переехали в Мазан. Иными словами, когда я перестала работать и мы стали проводить дни вместе. Но как я могла его заподозрить? Незадолго до выхода на пенсию мы начертили на карте круг между Валансом и Марселем. Туда мы и поедем, к солнцу. Мы оба начали работать так рано, что впереди у нас ещё было полно времени. Он предлагал Арьеж, но я отказалась: слишком далеко от всего. Я хотела жить вблизи от города, чтобы можно было ездить на скоростном поезде к детям в Париж, чтобы у дома был бассейн и они могли приезжать к нам на каникулы. Я не хотела терять с ними связь.

Пытался ли он тогда меня изолировать?

Великолепные пейзажи Воклюза у подножия Мон-Ванту в конце концов помогли нам прийти к согласию. Мы переехали в Мазан 1 марта 2013 года. Нам было по шестьдесят лет. Неужели он уже тогда всё спланировал?

Да — как покажет дальнейшее расследование.

Но я не могла во всём этом разобраться ни в ту ночь, ни в последующие. В моей голове царил хаос, настоящая какофония, которая странным образом возвращала меня к нашим истокам — словно волна, выбрасывающая пловца на песок. Нужно было их защитить, отделить наше прошлое от настоящего и любой ценой сохранить искру нашей первой встречи. Я не могла ошибаться, я знала, что этот мужчина полюбит меня. Я так сильно в это поверила, что мне послышалось в этом обещание. Чувство, что поднялось во мне, когда я его встретила, до сих пор со мной: оно всё ещё жжёт меня, всё ещё причиняет боль, но никто не сможет его у меня отнять. Он дарил мне нежность и уверенность, которых мне так не хватало. Он смотрел на меня так, как не смотрел никто другой: пристально, заливаясь краской. Я больше не толстая дурнушка, которую унижала мачеха. Больше не буду тонуть в печальных глазах отца. Не буду больше бояться чужих взглядов. Счастье наконец нашло меня, нашло нас, и сразу после нашей свадьбы в Азе-ле-Феррон Доминик приехал со мной в Париж.

Мой отец устроил его на работу электриком. А я сняла квартиру в жилом комплексе “Омбраж” в Брюнуа, в департаменте Эссон, недалеко от Парижа, — две комнаты на первом этаже нового четырёхэтажного дома посреди парка. Мне хотелось, чтобы Доминик жил в окружении природы, ведь он вырос среди полей и деревьев. Поначалу у нас почти ничего не было — разве что матрас без кровати, под который мы подложили картонные коробки, чтобы не тянуло холодом от пола, и газовая плитка, на которой мы разогревали еду. Доминик сам смастерил шкаф. Наша бедность была символом нашей свободы, ценой нашего побега. Мы всё время смеялись. Я носила белые сапоги-ботфорты с короткой юбкой — так тогда было модно. Я чувствовала дыхание эпохи: знала о борьбе за противозачаточные таблетки, за право на аборт. Я всё это понимала, но это была не моя борьба. Моей победой было создать семью, такую, какой не было ни у меня, ни у всех тех, кого я когда-либо любила.

Давид родился год спустя. Я назвала его в честь художника, который вернул императору мать. Я уволилась с работы — не хотела никому доверять своего сына. Доминик уже стал прорабом в компании “Триндел”. Пособие на жильё позволяло нам сводить концы с концами. Мы были счастливы. Мы выкарабкались. И всё же, когда Доминика вызывали по ночам устранять поломки, я оставляла свет в нашей спальне и включала радио. Слушала Гонзага Сен-Бри на радио­ станции “Европа 1”. Мне особенно нравилась композиция “Гносиенна № 1” Эрика Сати, которой в полночь начиналась передача Сен-Бри “Открытая линия”. Он принимал звонки от слушателей, делившихся с ним своей тоской. Я могла бы тоже рассказать ему о своей. Я ждала возвращения Доминика и боялась уснуть.

В тот вечер, дома у Каролин, всё всплывало в памяти. Я уже не помню, в каком порядке приходили воспоминания — наверное, все сразу. Давние и свежие. Как он мог всё разрушить, бросить меня на растерзание, принести в жертву? Как он мог превратить меня в эту неподвижную, почти мёртвую женщину? Сидя одна в темноте, я обращалась то к нему, то к нашим детям. Они иногда говорили нам: “Ваше детство — прямо как у Золя”. Но они не могли понять того, что нас связывало, как мы боролись и какое дурное течение могло бы нас унести…

В моей голове начиналась борьба. Схватка тьмы со светом. Я раздула искру нашей встречи в пламя. Нужно ли было погасить его навсегда, как, похоже, требовали мои дети? Это означало бы открыть глаза и очутиться в отчаянном одиночестве посреди ночной темноты, в чужой комнате, где компанию мне составляло лишь тяжёлое дыхание моего бульдога. Я не могла. Жизнь нельзя прожить заново. Если я сотру всё это — я мертва, и уже давно.

Жизель Пелико “Гимн жизни”. Перевод Анны Марковой. One Book Publishing, 2026.