Сумрачная Германия, неизбывные Соловки, класс Ц и цветущий квир

Армен Захарян. Письма тёмных людей. Изд-во книжного магазина “Бабель” (Тель-Авив), 2026

Армен Захарян — супервостребованный YouTube-блогер, эмигрировавший из России в 2014 году, популяризатор литературы и культуры — далеко не в первый раз обращается к Средневековью. В этот раз в центре его внимания оказались “Письма тёмных людей” — изданная в Германии ХVI века сатира против религиозных догматиков и обскурантизма. О ней он рассказал в лекции, представленной на YouTube-канале, а из лекции выросла книга, которая читается как исторический триллер в духе Умберто Эко, да ещё снабжённый обширными комментариями. Автор подошёл к историческому материалу максимально бережно, сделав настоящее художественное исследование, в котором тьме обскурантизма противостоит свет просвещения.

События, которые разворачиваются в конце ХV — начале ХVI веков в западных германских землях — сейчас это Баден-Вюртемберг, Гессен, Рейнланд-Пфальц, Северный Рейн — Вестфалия и др., — выглядят как типичная попытка установить диктатуру консервативного толка, в данном случае религиозную. Её страстным пропагандистом стал Иоганн Пфефферкорн, крещёный еврей, направивший острие полемического таланта против бывших единоверцев в надежде, что император Максимилиан не просто разрешит изъять и сжечь еврейские книги, но займётся еврейским вопросом более обширно. Так в Священной Римской империи начинается эпоха ползучего антисемитизма, доносов, страха. И это, без сомнения, похоже на репетицию разрушительного для Германии ХХ века, да и вообще на происходящее в любой набирающей обороты тоталитарной системе, например в сегодняшней России.

В ХVI веке, однако, нашёлся богослов и юрист, который смог остановить наползающее безумие, — Иоганн Рейхлин. Он сломал антисемитскую кампанию Пфефферкорна и его единомышленников и дал незабываемый пример поведения свободного человека в трудные времена. Ну, а “Письма тёмных людей”, написанные анонимами, стали своего рода негласной поддержкой всего хорошего против всего плохого.

Ему тридцать шесть, он становится христианином — и, поскольку эпоха настоящих крестовых походов закончилась два с лишним века назад, а энтузиазм неофита требует решительных действий, Пфефферкорн начинает свой собственный поход — с кострами и антисемитами; поход против бывших единоверцев.

Его основной род деятельности теперь — агитация и пропаганда, так что в последующие шесть лет он публикует четыре памфлета, направленные на христианизацию евреев.

Алиса Кусти. Dendrarium. Пять садов заключённого Дегтярёва. Individuum, 2026

Книга Алисы Кусти сочетает методы документального исследования и автофикшна. С одной стороны, писательница выступает в роли следопыта и пытается воссоздать биографию путешественника и садовода Владимира Дегтярёва, известного тем, что ему, политзаключённому, удалось вырастить сад на Соловках. С другой стороны, для неё важно осветить сам процесс исследования — не случайно в финале книги приводится инструкция, как и где искать информацию о человеке, попавшем в застенки ГУЛАГа. Но этот процесс оказывается неотделим от личности, биографии и самоощущения авторки, вынужденно перемещающейся из Петербурга в Тбилиси, затем — в Батуми с его обширным Ботаническим садом, а затем — в Нюрнберг, как бы заставляющий вспомнить о том, что палачи иногда предстают перед судом. Впрочем, именно темы возмездия в книге Кусти нет. Зато много самой Кусти: её мыслей, переживаний, рассказов о себе.

Но почему именно Дегтярёв, когда ГУЛАГ стал роковым местом встречи множества выдающихся людей? Авторка даёт ответ: её заворожили личные качества героя. “Быть дерзким, непредсказуемым — вот настоящий риск. Персонаж из воспоминаний словно начисто был лишён чувства самосохранения. Страха перед системой, которую так ненавидели заключённые лагеря”. Родившийся в дворянской семье под Санкт-Петербургом, Дегтярёв увлекается садоводством, растениями, ездит по миру (чего стоит его большое путешествие в Латинскую Америку), но после начала Первой мировой возвращается в Россию, где переживает вместе со всеми ад Гражданской войны. В начале 1920-х Дегтярёв организует Японский сад-огород в Петрограде, а в 1925-м его арестовывают по “Делу лицеистов”, и он оказывается на Соловках. Там герой получает второй срок, а впереди ещё работа в Казахстане, обвинение в шпионаже и расстрел в октябре 1938 года. Кусти предельно аккуратно обращается с архивами и документами, пытаясь разобраться со спецификой этих, без сомнения сфабрикованных, дел. Но не меньше её интересует сам герой: его мотивация, логика его поступков. В книге приводится множество высказываний самых разных людей и самых разных форматов — всё, что удалось раскопать, причём преимущественно дистанционно, не находясь в России. И Дегтярёв, несомненно, оживает на страницах этой сумбурной, но крайне бережной по отношению к нему книги.

Следователь: Вы заказывали эту рубашку?
Дегтярёв: Да, я.
Следователь: Кто же носит красные рубашки?
Дегтярёв: Я буду носить.
Следователь: А для чего именно красную?
Дегтярёв: Во-первых, мне нравится. Во-вторых, чтобы каждый дурак мог за версту меня узнать. И в-третьих, в первый раз слышу, что кому-то не нравится красный цвет!

Прочитать фрагмент из “Dendrarium” можно на нашем сайте. 

Лида Канашова, Алексей Федорченко. Начальник сказок. SamTamBook, 2026

ГУЛАГ действительно полнился выдающимися людьми: ботаниками, физиками, врачами, философами, писателями, литературоведами, лингвистами, историками, этнографами. Об этом напоминает книга журналистки и киноведа Лиды Канашовой и режиссёра Алексея Федорченко. Её также отличают два ракурса, два нарратива. Во-первых, “Начальника сказок” можно рассматривать как сборник биографических справок о выдающихся деятелях науки, культуры, искусства, попавших в горнило сталинских репрессий. Лишь немногие из них смогли выжить, вернуться в общество и к своей работе. Во-вторых, название не обманывает — сухие справки сопровождают художественные тексты, написанные живым, ярким языком, немного абсурдистские, не лишённые чёрного юмора, а иногда и трагической глубины. Эти сказки, то есть на 90 процентов вымышленные истории, тем не менее возвращают героев к жизни, позволяют почувствовать её нерв. Связь рассказанного с биографией героев не всегда очевидна, но на то они и сказки. Задача автора здесь — заставить героев говорить и жестикулировать. И вот уже глава, посвящённая философу-богослову и изобретателю Павлу Флоренскому, сопровождается историей о соловецком театре, который посетил Начальник лагеря, после чего на острове были изведены чайки.

Кого только нет в этой книге: здесь и японовед Евгений Поливанов, и писатель и джазофил Сергей Колбасьев, и поэт Сергей Клычков, и экономист, антрополог и писатель-фантаст Александр Чаянов, и фольклорист Николай Виноградов, и физик Матвей Бронштейн, и германистка Елизавета Мейер, и этнограф Бруно Адлер, и офтальмолог Владимир Филатов и т. д. Собранные вместе, под одной обложкой, их судьбы свидетельствуют, какой непоправимый урон нанесён стране внутренним террором. Ну, а сказки Федорченко заставляют вспомнить его фильмы: где все крайне зыбко и неопределённо, но местами драматично, а местами смешно сквозь страх.

ФИЛАТОВ: Товарищ Сталин, операцию буду вести так: сначала сделаю
разрез роговицы и удалю вам бельмо.
СТАЛИН: А если рука дрогнет?
ФИЛАТОВ: И, например, стекловидное тело начнёт выпирать?
Я возьму ножницы и отрежу лишнюю каплю.
СТАЛИН: А если появится другая капля?
ФИЛАТОВ: Я отсеку и её, товарищ Сталин… И так буду отсекать, пока
выпирать не перестанет!

Один из людей в белых халатах падает в обморок. <…>

Вбегает новый Нарком, в руках термос. Из термоса он достаёт стеклянный
сосуд, в нём плавают два глазных яблока.

НОВЫЙ НАРКОМ: Вот, товарищ Сталин, лучший в мире глаз!
Это глазное яблоко трупа товарища Ленина!

Люди в белых халатах падают в обморок.
Сталин улыбается.

Дина Кабулова. Первый Ц. Как я была учительницей в цыганском классе. Vidim Books, 2026

Это история молодой москвички из среды волонтёров различных НКО, осознанно выбравшей для себя участь учительницы младших классов в Подмосковье. И к тому же — получившей класс, состоящий из детей цыган (я не говорю “рома” лишь потому, что Кабулова использует этноним “цыгане”). Это автофикшн, который можно квалифицировать как “записки учительницы”. Стало быть, судьба автогероини здесь неотделима от работы, которой отданы несколько лет жизни, начиная с ковидных времён.

Кабулова вполне охотно говорит о личных обстоятельствах: мы узнаём о жизни до работы в школе, о поиске и приведении в порядок квартиры в первые месяцы работы (в ней она живёт не меньше четырёх дней в неделю, а на выходных уезжает к матери в Москву), о неожиданно сложившей личной жизни с таким же квартирантом, как и она, о подруге, московской учительнице, которую судят за “нападение на полицейского”, а на самом деле за выход на антивоенную акцию в феврале 2022 года… В общем, много о чём. В том числе об этом: “Я всю сознательную жизнь существую в состоянии надрыва. Всегда просыпаюсь с ощущением, что уже устала и ни шага не могу ступить. То же самое весь день: и в двенадцать часов, и в три, и в шесть, и дальше…”

Но одержимость работой оказывается сильнее любых внутренних переживаний. Героиня не просто учит детей, для многих из которых русский язык неродной и которые в принципе не хотят учится. Она вынужденно погружается в жизнь цыганского посёлка — многодетных семей, живущих на грани нищеты, и наблюдает их нравы и обычаи традиционного уклада, непохожего ни на какой иной. И здесь неизбежна этнография: “В России есть несколько крупных субэтнических групп цыган: русские ромы, влахи, сэрвы, котляры. Эти четыре группы — самые многочисленные, но есть и немного плащунов, крымских цыган, ловарей и люлей. Все они различаются между собой диалектом, одеждой, строгостью соблюдения цыганских законов, степенью интегрированности в российское общество”.

Дети в её классе довольно разные, к тому же к цыганам добавляются приехавшие из Узбекистана и Таджикистана. Но без любви к этим бедным, неразвитым и неуправляемым детям вряд ли подвижническая деятельность учительницы, нередко покупающей школьные принадлежности за свой счёт, могла бы продолжаться несколько лет. Ведь никому из учителей невозможно уклониться от адской школьной бюрократии, заполнения бессмысленных документов, и тем более от участия в пропагандистских мероприятиях после начала войны.

15 октября
Приходили искать у моих деточек вшей. Медсестра сказала, что если кто-то будет ходить в грязной одежде, плохо мыть голову и стричь ногти, то она сообщит в опеку и их заберут в приют. Линда расплакалась, все остальные просто испугались. Потом мы вышли в коридор, и медсестра спросила, сколько мне платят.
— Двенадцать тысяч ставка и пять тысяч федеральная надбавка за классное руководство.
— И как ты вообще согласилась с такими выродками работать за такие деньги?

тони лашден. на углу Незалежнасці. Мяне Няма, 2026

Книга рассказов беларуск: ой квир-фем-писатель: ницы — “о пыли под ногами”, по её собственному выражению, то есть не о чём-либо выдающемся, но в то же время обо всём и сразу. На самом деле тексты в сборнике объединяют место действия — Минск, время — современность, а также политическая рамка диктатуры, которая определяет поведение героев: от верных винтиков системы, которые, впрочем, всегда могут разболтаться, ибо люди есть люди, — до тех, кто не может принять сложившееся положение вещей и спасается бегством. Между этими крайностями — слои из простых и не очень обывателей: подъездных старух с дружбой на всю жизнь и ссорой до самой смерти, внучек, приехавших к бабушке, безудержно шумящих соседей, любителей посещать рестораны и оставлять отзывы о них, персонажей, практикующих садо-мазо, квирных пар и так далее.

Лашден виртуозно владеет инструментами и бытописания, и выхода за пределы быта — её истории могут напомнить классику “женской прозы”: например, жестокую и ироничную Петрушевскую или политически заострённую Улицкую. Минск со всеми узнаваемыми локациями и вайбами у лашден имеет тёмную сторону — в ней провал, где исчезают люди. И есть ещё дырки в боку, откуда люди вытекают на свободу: в довоенную Украину, Литву или Польшу. Жизнь безостановочно идёт своим чередом, но система прочна, и, если надо, ломает человека о колено.

При этом рассказы лашден, несмотря на драматизм описываемых событий, смешные и дерзкие. А квир-оптика, появляющаяся в некоторых из них, только добавляет жизненности, соли и перца происходящему.

Чем бы Ольга занималась, если бы не была цензором? Разбирая очередную партию протоколов, она примеряла другие жизни. Стала бы домохозяйкой, следила бы за детьми, пока её блистательная партнёрка колесит по миру? Скучала бы на кассе в магазине под домом? Вернулась к журналистике? Если бы рядом была Лидия, Ольга освободилась бы от цензорской работы в два счёта, стянула бы её, как колючий свитер, и оставила в шкафу.

***** ******, 39. Мужское государство. Freedom Letters, 2026

Автор этой книги скрыт за звёздочками, поскольку остаётся в РФ. Да и действие романа разворачивается в Москве, по которой проходится железная метла СВО, сметая на своём пути всё то, что цвело и развивалось до войны.

Главный, он же исчезнувший, герой — Алмаз, модный московский дизайнер и небинарная персона. А Йола и Надька, остро ощущающие пропажу друга, пытаются разобраться с тем, что произошло. Было ли это похищение, мобилизация или ещё что-то? И саднящий вопрос: есть ли шансы увидеть Алмаза живым?

Роман наполнен духом и приметами времени. Модная Москва ещё помнит новую этику, феминитивы, но уже не фрондирует, хотя, например, всячески брезгует общаться с теми, кто поддерживает войну. Эпоха неумолимо взбалтывает эту столичную банку: кто-то выпадает в осадок эмиграции (Алмаз пробовал, но вернулся), кто-то оказывается под гусеничным катком военкомата, кто-то медленно, но неотступно превращается в конформиста, обслуживая машину пропаганды, правда, пока ещё стыдливо скрывая это от своего круга.

Жизнь по-прежнему кипит, особенно в модной среде креативщиков и журналистов, а война из острой, ранящей новости превращается в гнетущий фон. Друзьям остаётся только держаться друг за друга и за то из общего прошлого (прекрасной России довоенного прошлого), что пока не разрушено железным ветром времени.

Роман пестрит флэшбеками, и квирный Алмаз в нём, как и положено, сияет в полный рост.

Таких последних шансов за год случилось штук пять. А потом случилась мобилизация, и смыслы чуть сместились. Теперь в первую очередь надо было спасать Алмаза, который всё никак не ехал, даже после того, как в Москве стали ловить в метро, и даже после того, как к ним приходили “проверять батареи”. Алмаз — всё нет.

Карина Папп. Zungenbrecher. shell (f), 2026

Карина Папп — писательница и переводчица из Латвии, живущая в Берлине. Она владеет русским и немецким языками, но свой текст написала на немецком. Так что книга о русской эмигрантке Кире, обосновавшейся в Берлине, вышла в переводе Ани Рахманько. И это довольно занятный кейс кросскультурного взаимодействия, — мимо него, при всей нашей нацеленности на оригинальные, не переводные, тексты, пройти мы никак не могли.

Папп строит повествование по лекалам автофикшна, перемежая историю Киры рассуждениями о собственной идентичности. По крайней мере, именно так читаются внутренние монологи, в которых проговариваются самые разные вещи: от “Я пишу от руки по-русски” до “Только когда мы обе кончим нечётное количество раз <…> Она станет той, кто скажет мне, что война закончилась” и “Я написала книгу о взрослении, о неприятии родителей, о поиске своего пути. Я написала книгу о любви и о переводе. Возможно, я нашла способ сопротивляться тем, кто пытается вытеснить наши идентичности из языка и жизни”.

Жизнь Киры в Санкт-Петербурге сменятся жизнью в Евросоюзе, где, конечно, приходится говорить на разных языках и строить новую личность, в которой немалое место занимает квирная субъектность. Героиня истово учится, осваивая труды Одри Лорд, Гаятри Спивак, белл хукс и др., читает фемпоэзию Анны Альчук и Насти Пяри, осознанно проживает любое ощущение и особенно из тех, что связаны с любовью и занятиями любовью, рассуждает об отношении с родителями и камингаутах, но по большому счёту Кира, как и её авторка, находится в настоящем моменте. И главным здесь становится то, что наскоро проговаривается здесь и сейчас, потому что речь всё равно про идентичность.

Русский — мой дом с абьюзивными паттернами, одним русским словом можно меня утешить, одной русской интонацией — сбить с ног. В русском я не чувствую себя цельной, состоявшейся. В английском я навсегда та, что учит, а значит, когда я говорю, я имею право на ошибки. Английский — мой райский язык: здесь мне не нужно себя сдерживать. Но могу ли я писать на языке, который меня не беспокоит? В немецком многое на кону. В немецком я даже своё имя не могу произнести, не споткнувшись о букву “р”. Этот язык ещё не обжитый, его со всех сторон продувает, в него можно вместить всё на свете, и поэтому в него ничего не вмещается, всё выпадает, усложняется, а значит, вызывает у меня интерес. Я преодолеваю язык, значит, я пишу.

Прочитать фрагмент из “Zungenbrecher” можно на нашем сайте. 

Сергей Давыдов. Мидвест. Freedom Letters, 2006.

Автофикшн автора нашумевшего квир-романа “Спрингфилд” состоит из довольно разнообразных по форме фрагментов: дневниковых записей, повествовательных верлибров, интервью и т. д. По большому счёту, это сборник высказываний о себе. Не лишённый самолюбования, но довольно честный. Он касается всего: жизни открытого гея в России, эмиграции в Германию и бодания с немецкой бюрократией, бед проживания в лагере для беженцев в Баден-Вюртемберге, романтических отношений с немецким партнёром, осознания себя писателем. Писательское и квирное в высказываниях Давыдова сплетаются в тесный узел идентичности, которая со стороны может показаться весьма некомфортной, но зато у неё есть уникальная способность трансформировать голую реальность в литературу.

Важное место в книге занимают верлибры: они предельно повествовательны, нарративны и начисто лишены поэтического смысла. То есть это не поэзия как таковая, а именно верлибры прозаика, желающего не просто раскрыть разные аспекты своей жизни, но обобщить свой опыт или добавить фикционального в гиперреалистическое.

Однажды один русский парень
остался в России.
В квартире умершей бабушки.
Он долго шутил на кухне друзьям,
что все заветы отцов
теперь
сошлись в одной сраной бумажке,
ведущей на смерть.

В любом случае, книга Давыдова ­— о самом наболевшем, и это наболевшее выглядит удивительно универсально.

Я не беженец, нет, но я политический эмигрант. Германия меня приняла, и поэтому я сюда направился. Я живу тут три года, и у меня даже есть жених Яспер. Он чистейший немец, я чистейший русский, мы говорим на смеси трёх языков, и нам от этого весело. И это важно, если отвечать на вопрос, по чему я скучаю. Я скучаю по всему российскому, я рад говорить с женихом на родном языке и вспоминать жизнь в России, потому что ему интересно слушать, но я не имею права быть слабым и слишком печальным.